Катюша Зефирова жила в Женеве. Читала Авенариуса, Маха, Ферворна.

Напечатала свои впечатления о покушении на губернатора и о счастливом своем бегстве.

Кроме того, считала очень полезным утренний голубой воздух на синем озере.

А Миша на реке Лене открыл какую-то новую и поэтому весьма ценную минеральную породу. За это был награжден правом передвижения по всей Сибири.

Земля же по-прежнему совершала свой путь, уносясь за солнцем в глубины пространства. От этого люди нехотя старились и назвали этот земной путь — течением времени…

* * *

— Вы понимаете что-нибудь?

— Мало.

— А я ровно ничего.

Тот, который ничего не понимал, был довольно плотный человек, что называется «мужчина в соку». Не молодой и не старый.

Вернее сразу, и молодой, и старый. На висках кое-где серебряный волос.

Та, которая мало понимала, была дамою тоже средних лет. Слегка однобокая. Жиденькая кучка волос на макушке.

Оба стояли друг против друга. Мимо них туда и сюда беспрерывно вереницею устремлялся поток людей. О чем-то спорили. Бросали на лету упреки в буржуазности. Потрясали кулаками. Говорили о десяти министрах-капиталистах. Между пюпитров совещались лидеры партий. А на все это с высоты председательского места смотрел человек с усталыми глазами, с кавказским лицом. Седой. В очках. В черном глухом сюртуке, похожем на рясу викарного дьякона.

— А он понимает? — спросила однобокая дама, указав на председателя.

— Он? Или он ничего не понимает, или если понимает, то гораздо больше, чем все другие, — говоривший обвел рукою пустеющий зал заседания.

В нем только отдельными островками происходили споры и совещания. А вся масса уплыла вниз кушать суп.

— Пойдемте и мы в столовую, а то кончится перерыв и мы не успеем пообедать, — сказал он.

— Идемте. Идемте, — ответила она.

На мгновенье слегка оживилась. И тут же возненавидела свое оживление. А потом удивилась, почему между ним и ею нет настоящего радостного оживления.

Обедали друг против друга. Говорили о положении на местах, о крестьянстве, о роли интеллигенции, о свободе слова. И все-таки оба оставались, как два сухаря: от соприкосновения в разговоре только крошились словами, а толку никакого.