Сатунин, поравнявшись с унтер-офицером, спросил:

— Ну, что тут, Найденов… все в порядке?

— Так точно, господин атаман! Яма почти готова.

— Сколько человек работает?

— Девять человек. Десятый был доктор. Но с ним сделалось плохо, пришлось отвести его под кусточки…

— Как плохо? Что вы тут натворили? — притворно возмутился Сатунин. — Я же вас предупреждал. Или не поняли?

— Никак нет, все поняли. Но он хлипкий больно, доктор-то, непригодный к такому делу… — оправдывался Найденов. — Дали ему в руки заступ, велели копать… ну, для порядка малость припугнули его: копай, копай, мол, для себя стараешься… Он и сморился.

— Ладно, — махнул рукой Сатунин. — Продолжайте. Чего они встали? — кивнул на землекопов. Найденов кинулся туда, закричал:

— А ну копать… копайте, псы шелудивые! Я за вас буду работать? Не мне там лежать…

Всадники спешились.

— А что я вам говорил? — повернулся к Степану Гуркину Сатунин. — Размазня ваш доктор. И умереть-то как следует не умеет.

— Этому никто не обучен.

— Но это должно быть в крови человека.

— Что делать, штабс-капитан, если мы не только умереть, но и жить как следует не научились…

Сатунин хмыкнул и, ничего больше не сказав, пошел но жестко шуршащей траве через поляну — туда, где работали землекопы… Степан Иванович постоял, наблюдая издали. «Неужто неясно… одной ниточкой мы связаны». Глухо стучали заступы. Комья красноватой глины летели снизу, из глубины ямы, стоявшие наверху подхватывали ее и отодвигали, отбрасывали подальше, чтобы она не сыпалась обратно… Лица землекопов казались похожими, были они одинаково землисто-серыми и безразличными, словно близкая смерть уже наложила на них свой отпечаток. Но, подойдя ближе, Степан Иванович увидел, что землекопы разные и вовсе друг на друга непохожие… Они работали размеренно и не спеша, словно оттягивая время, отпущенное им на эту работу, и по их землисто-серым и как бы уже лишенным какого бы то ни было выражения лицам стекал пот, оставляя на щеках и подбородках грязные следы. Они работали молча, не глядя друг на друга, и в этом тягостном и напряженном, точно сговор, молчанье было что-то угрожающее и непонятное. Степану Ивановичу стало не по себе. Он чуть отступил, готовый повернуться и уйти, чтобы не видеть ничего этого, и повернулся уже, сделал несколько шагов, как вдруг чей-то негромкий и даже слабый голос остановил его:

Шли, брели да два гнеды тура…

Степан Иванович обернулся и с удивлением посмотрел на маленького, щуплого старика, которому принадлежал этот голос. Старик медленно и как бы нехотя отбрасывал землю и сдавленно-низким, хрипловатым голосом пел. Гуркину показалось это невероятным — петь на краю могилы, которую ты сам себе копаешь… Немыслимо! И непонятно. Но старик пел: