Старик был маленький и щуплый (в чем только душа держится?), но руки у него жилистые, большие и цепкие, немало, видать, поработавшие на своем веку.

Голос его все крепчал и становился чище, отчетливее. Найденов шагнул к старику и грубо толкнул его в спину:

— А ну цыц, распелся, пес шелудивый!

— Сам ты пес шелудивый! — огрызнулся старик, презрительно глянув на унтера. — Тоже мне указчик нашелся…

— Оставь его, — сказал Сатунин. — Пусть поет. Послушаем.

Но старик теперь молчал. И только сильнее сжимал в руках лопату. Сатунин подошел ближе:

— Что, старик, не хочется умирать?

— А кому ж хочется?

— Жалеешь небось, что связался с большевиками?

— Я об одном жалкую, — прищурился старик, — не доведется увидеть, как вашу кумпанию к стенке поставят. Вот об этом шибко я жалкую.

— То-то и оно, что не доведется, — усмехнулся Сатунин и заглянул в яму. — Кончайте! Вполне подходящая…

Найденов, оскальзываясь и осыпая в яму комья глины, скомандовал:

— Лопаты забрать! Живо, живо!.. Снизу, из ямы, кто-то взмолился:

— Потише там нельзя? За ворот сыплется…

— Потерпи, братец, — усмехнулся Найденов. — Сейчас мы тебе не только за воротник насыпем…

Солдаты засуетились, разбирая лопаты, поспешно связывая приговоренных. Кто-то отчаянно сопротивлялся, его ударили но лицу. Возня. Пыхтенье. Ругань.

— Долго вы еще будете возиться? — раздраженно спросил Сатунин. Солдаты подталкивали, теснили связанных к обрыву ямы. Один из них, высокий, худощавый, в разодранной напрочь рубахе, встал, рядом со стариком и ободряюще улыбнулся разбитыми губами:

— Выше голову, дядька Митяй! Пусть посмотрят, как умирают большевики.

— Заткнись, красная рожа! — рыкнул Найденов. — Скоро духу вашего не останется.

— Врешь, дух наш останется. А ведь ты боишься нас, — засмеялся. — Боишься нашего духу.