— Он выживет? — чуть помедлив, спросила. И Николай Глебович тоже помедлил:

— Не знаю. Состояние, сама видишь, тяжелое. Но будем надеяться на лучший исход. Будем надеяться. Ты его хорошо знала? — глянул на дочь.

— Да. Он очень славный, пана, и мне во всем искренне старался помогать. Потом они с братом ушли из деревни, и я после этого только один раз его видела…

— А брат у него кто? Таня опять помедлила.

— Брат? Степан Петрович. Матрос. Приехал весной, кажется, с Балтики… — Она улыбнулась. — И сразу установил в Безменове Советскую власть. Своеобразно, правда, по-своему…

— Нынче многие по-своему пытаются утвердить власть. Не успеешь понять, что к чему…

— Нет, нет, — вступилась Таня. — Огородниковы очень хорошие люди. Мужественные и справедливые, и я уверена, что такие люди, как они, непременно победят…

— Ты так думаешь? — удивленно посмотрел на нее Николай Глебович. — И уверена в этом?

— Да, — призналась она. — Сейчас я особенно в этом уверена. И хочу этого. Очень хочу!..

— Ну что ж, — после долгой паузы проговорил Николай Глебович, кивая головой, — это вполне естественно и логично. Да, вот именно — логично. И я тоже, представь себе, хочу, чтобы поскорее кончился этот хаос и утвердилась на земле справедливость. Будем надеяться. Так ведь? А теперь вот что: вернемся к своим заботам. И вот о чем хочу я тебя попросить, Танюша: постарайся поменьше задерживаться в третьей палате, во всяком случае не больше, чем это надо… Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Да, папа, я понимаю тебя.

Но одно дело сказать, а другое — выполнить. И хотя Таня старалась не показывать своего особого расположения к «неизвестному», удавалось это нелегко и не всегда — и в третью палату заходила она теперь чаще и задерживалась там дольше обычного, объясняя это тем, что третья палата самая тяжелая и нуждается в особом внимании… Впрочем, никто и не требовал от нее никаких объяснений.

Однажды, войдя в палату, она услышала невнятный, хрипло-горячечный голос Павла — он бредил. Таня подошла к нему, поправила съехавшее одеяло, смочила угол полотенца и осторожно приложила к сухим, потрескавшимся его губам. Он затих на секунду, повернув голову к стене, прерывисто и часто дыша. Потом стал метаться и что-то говорить.

— Зажгите… лучину зажгите! — хрипел он, с трудом выталкивая из горла слова. — Татьяна Николаевна… читайте… прошу вас, читайте! Я посвечу вам…

Таня вздрогнула, услышав свое имя, слезы подступили к горлу, душили ее, и она не в силах их сдерживать, выскочила в коридор. Слава богу, никто не заметил ее слез.

Потом она работала с утроенной энергией и старательностью, совсем забыв об усталости. И если случалось, что надо и некому было остаться на ночное дежурство, она с поспешной готовностью и без раздумий соглашалась. А когда (все же силы человеческие не беспредельны) приходилось дежурство кому-то передавать и ждать потом своей очереди целые сутки, а то и больше, она волновалась и беспокоилась, не находя себе места. А вдруг Павлу стало хуже? Это «вдруг» окончательно выбивало ее из колеи, лишало покоя. И она бежала потом в больницу, вся внутренне сжавшись, боясь и ожидая самого худшего, и успокаивалась только тогда, когда входила в третью палату и видела, что Павел, как и прежде, лежит на своей угловой кровати… Она подходила к нему, с надеждой всматривалась в его лицо, словно бы отгороженное какой-то непреодолимой завесой.