— А я вот помню летом семнадцатого… — вклинился неожиданно в разговор ехавший чуть позади тот самый посыльный, который только что вернулся из арьергарда. — Тогда я в Николаевске служил. Вышли однова на улицу две колонны, одна за другой. Первая с лозунгами: «Война до победного конца», а вторая — «Долой войну». И «Вся власть — Советам!» Первая, пока шла по улице, таяла, как снег по весне, а вторая росла и росла, потому как народ примыкал и примыкал к ней на всем пути. Это я своими глазами видел.

— Вот в том и дело! — сказал Огородников. — Одни за Россию, но без народа. А другие — за Россию народную, пролетарскую. А где народ — там и победа. Так, Михаил? — дружески подмигнул своему другу и односельчанину. Тот не ответил, задумчиво улыбнулся, должно быть, что-то припоминая.

— А у нас в том же семнадцатом, весной, в запасном стрелковом полку тоже был случай, — вспомнил. — Происшествие, можно сказать. Построили однажды нашу роту на вечернюю поверку, сделали перекличку. А потом команда: «Запевай!» Тогда по уставу было заведено: после вечерней поверки исполнять царский гимн. Ну, команду, значит, подали, а рота молчит. Фельдфебель вторично: «Запевай!» А рота стоит, будто воды в рот набрала. «Вы что, оглохли? — наливается кровью фельдфебель, вот-вот вскипит. — Запевай!» И тут из строя голос: «А что петь?» Фельдфебель уже сдержаться не может: «Как что? «Боже, царя храни…» Память отшибло?» И из строя опять: «Дак чего ж его, царя-то, хранить, коли он уже скинутый напрочь? Давай другую песню!» И пошло. Фельдфебель растерялся. Вызвали ротного. Тот порядок навести попытался, власть применить… да не тут-то было! Сила-то оказалась на нашей стороне.

— Ну? — нетерпеливо спросил боец, ехавший чуть позади. — А песня?

— А песню тогда мы запели новую…

— Вот в том и главное, — весело сказал Огородников, — в том и суть: сила-то на нашей стороне.

Дивизия готовилась к бою. Но полковник Хмелевский боя на этот раз не принял и загодя, как тать ночной, ускользнул из-под носа — может, и по каким-то своим, тактическим соображениям. Третьяк досадовал и корил себя за медлительность — могли ведь, могли накрыть Хмелевского вместе со штабом и со всеми его причиндалами, если бы не растянулись на марше и не задержались в урочище Кырлык… Но в то же время и радовался начдив, торжествовал: вот и настал час, когда беляки побежали, шкуру свою спасаючи. Ничего, не так еще побегут! А далеко теперь не уйдут, дальше своей погибели некуда им идти…

Онгудай был взят бескровно.

* * *

Наутро, часу в десятом, старший адъютант дивизии Василий Кудрявцев доложил Третьяку: