Они сели на скамейку под деревом.

— Все-таки хорошо, — вздохнула Валя.

— Что — хорошо?

— Всё. Деревья такие, детишки бегают…

Галя рассеянно листала купленную книжку, изредка поднимала голову и смотрела на прохожих.

— Ты что, устала? — спросила Валя.

— Знаешь, я хочу пива.

— Пива? Ты любишь?

— Иногда, то есть сейчас очень хочу. Ты посиди, я быстро.

Она ушла, а к Вале подсел тщедушный мужчина с загорелым морщинистым лицом. Судя по крошкам на подбородке и благодушным подвижным глазам, дядя уже успел побывать в буфете.

— Наелся, напился, про домашних вспомнил — крошка в рот не лезет, — сообщил он и взял Галину книжку. — Античное искусство? Вот так хрестоматия!

С интересом повертел книжку, полистал, останавливаясь на картинках. Потом, когда наскучило, зевнул и положил ее на скамейку.

— От библиотек один вред, — беспрекословно заявил тщедушный. — Почему? А все потому. Больше всех кто читает? Туберкулезники! Он тебе не работает, лежит да почитывает. А знаешь, какие они, эти туберкулезники? В прошлом году один нахаркал в коробочку и бросил ее в пруд. Вот они какие!

Валя хотела уйти, но он сам поднялся и пошел по аллее, слегка покачиваясь. Она с облегчением откинулась на спинку скамьи.

Ну откуда вот такие типы? Как они смогли остаться глухими и слепыми в шумный и яркий день?

Она рассказала подошедшей Гале об этом дядьке. Ей встречались люди и похуже, но такой, видно, был сегодня день, что все плохое вызывало удивление своей несуразностью.

— Пережиток! — охарактеризовала Степанова.

— Какой же это пережиток? — возразила Валя. — Выдумали удобное словечко и прячем за ним наше равнодушие. Махнем рукой — пережиток капитализма! — и всё.

— Ну и пойди за ним, прояви внимание… Ты лучше последи за своим Карпушей. Он ко мне приходил…

— Виталий Петрович? Он волен ходить куда захочет.