— Даже так? Значит, без пережитков? Ну ладно. А я ему, дура, про Щапову рассказала. Вот ее и уволили…
— И правильно сделали! — горячо перебила Валя. — Ты послушай, что она вытворяла после войны. Она работала с моим папой, поэтому я все знаю. Ты ведь помнишь, как люди тогда боялись даже дверь отворить. А Щапова подходила к какому-нибудь знакомому и говорила: «У меня там, в том доме, есть хороший начальник, он передал мне, что на вас заведено дело…» Тот, конечно, пугался и отдавал последние деньги, хотя она и не просила. Вот такая…
— Умела жить — только и всего.
— Странная ты какая-то. И про Виталия Петровича зачем-то….
Степанова не ответила. Встала, медленно направилась по дорожке к выходу. Валя вздохнула и пошла в другую сторону. Подумаешь — обиделась!
Лежу на кровати. Сейчас хорошо бы выпить черного кофе, какой пьет Великанов, или крепкого чая. Но у бабки Фимки чай спитой, брандахлыст. Хочу крикнуть: «Бабушка, завари чайку покрепче!» — и не могу. Карпухин не может кричать с перепоя, Карпухин с перепоя тих и безмолвен.
Напрасно выпил на дорогу, уступил знатоку вопроса Басову, который сам не пил и потому был щедр на советы.
Рукопись бросаю на пол. Хотел закончить стихи, но ничего не получается. То есть я их написал, но в стихи надо вдохнуть жизнь: сделать одновременно кровопускание и переливание крови. В медицине из этих двух манипуляций чаще нужна какая-нибудь одна, а в литературе — обе, иначе жизни не будет. Платон предлагал изгнать поэтов из будущего совершенного общества. Поэты бесполезны, полагал Платон. О Платон, ты не читал моих стихов!
Правда, я и сам не пойму, что у меня сейчас получается. Не то медовые стихи, не то бредовые. От носков мода перешла на поэзию — идут стихи безразмерные. Приходит покупатель в книжный магазин и просит: «Дайте мне что-нибудь безразмерное. Оно долго читается и нарядно выглядит». Ему дают сборник Виталия Карпухина «Лифты и липа». Автор стоит в стороне и наблюдает, как расхватывают его книжки. А потом проходит мимо прилавка, замкнутый и непостижимый, в ядовитом облаке цветочного одеколона.
Болит голова. Я открываю глаза и нахожу, что моя комната напоминает внутренность самолета АН-2. Ребристый потолок, на одном ребре кольцо для люльки. Маленькое окошечко, из которого видна собачья конура. Дверь тоже низкая: пригибаешься, как парашютист, и вываливаешься в бабкину половину.