Одним прыжком Верагут выскочил за дверь.

– Пузырь со льдом! – крикнула сиделка.

Он ничего не слышал. Ничего, кроме жуткого отчаянного крика, который врезался в его сознание как нож в рану. Он ринулся к постели.

Пьер лежал белый как полотно, с мучительно перекошенным ртом, худенькое тело корчилось в яростных судорогах, глаза смотрели в беспамятном ужасе. Внезапно он снова закричал, еще более неистово и надрывно, выгнулся дугой, так что кровать задрожала, упал и снова выгнулся, до предела напряженный от боли, словно прутик в зловредных мальчишечьих руках.

Все оцепенело замерли в ужасе и беспомощности, пока приказы сиделки не навели порядок. Верагут стоял на коленях у постели, стараясь не дать Пьеру в корчах пораниться. Однако правая рука мальчика все же ударилась о металлическое ребро кровати и окрасилась кровью. Потом он обмяк, перевернулся на живот, молча вцепился зубами в подушку и принялся равномерно бить левой ногой по матрасу. Поднимал ногу, снова ронял ее, ударяя по постели, секунду лежал спокойно и снова начинал то же движение, десять раз, двадцать и снова, и снова.

Женщины готовили компрессы, Альбера отослали прочь. Верагут все еще стоял на коленях и смотрел, как нога под одеялом в зловещем ритме поднималась, вытягивалась и падала. Ведь это его ребенок, всего несколько часов назад его улыбка была как луч солнца, а умоляющий ласковый лепет вот только что до глубины души растрогал его и заворожил. А сейчас он был просто механически дергающейся плотью, несчастным беспомощным комочком боли и страдания.

– Мы с тобой! – в отчаянии воскликнул художник. – Пьер, дитя мое, мы с тобой, мы хотим помочь тебе!

Но путь к душе мальчика был уже отрезан, задушевные утешения и бессмысленные нежные нашептывания уже не проникали в страшное одиночество умирающего. Далеко-далеко, в ином мире, он, изнывая от жажды, брел адским долом, полным муки и смертной жути, и, может статься, кричал там, призывая того, кто стоял подле него на коленях и с радостью принял бы любые мучения, лишь бы помочь своему ребенку.

Все знали, что это конец. С того первого крика, напугавшего их, переполненного бездонным, животным страданием, на каждом пороге и в каждом окне дома стояла смерть. Никто о ней не говорил, но все узнали ее, в том числе и Альбер, и служанки внизу, и даже собака, которая тревожно металась туда-сюда под дождем во дворе и порой испуганно повизгивала. И хотя все старались, кипятили воду, прикладывали лед и отчаянно суетились, то была уже не борьба, надежда уже исчезла.

Пьер лежал в беспамятстве. Дрожал всем телом, точно в ознобе, порой слабо невнятно кричал, и снова и снова, после каждой усталой паузы, принимался бить ногой, ровно, как часовой механизм.