— Это было в мае сорок пятого?

— Да, в мае сорок пятого, — подтвердил старик.

«В мае сорок пятого, — повторил про себя Ветлугин. — Такие дни, как первые после Победы, конечно, не забываются. В те дни миллионы людей... — И тут, помимо его воли, «журналист» стал брать верх в Ветлугине, и мысленно рождалась патетика, будто он уже писал репортаж: — да, миллионы и миллионы людей всюду на Земле в едином порыве ликовали и радовались. Такой всемирной радости человечество, пожалуй, никогда не испытывало за всю свою долгую историю. Неповторимые дни, восторженно неповторимые, будто в самом деле миллионы и миллионы стали родными и близкими, братьями и сестрами на едином всечеловеческом празднике, на счастливом семейном празднике! Добро торжествовало, земляне торжествовали победу над поверженным злом. Особенно те, кто лично сокрушал надменный германский фашизм — с оружием, рискуя быть убитыми — ежечасно, изо дня в день, погибнуть навсегда, не дождавшись, не увидев, не испытав счастья Победы. В те майские дни, в те дивные дни, в те восхитительные дни, — наговаривал себе Ветлугин, — все любили друг друга, все хотели радоваться и жить, все были свободны, так свободны, как никогда и нигде раньше, как никогда и нигде потом. И все казалось возможным, и во все верилось — и в мир на все времtна, и в путешествия в любую часть света, а не то что в близкий Париж; и в вечную дружбу, и в преданную любовь — во все!

— Ух! — наконец оборвал он себя. — Понесло-поехало. А если серьезно... да, кто пережил те победные майские дни в освобожденной Европе, — заключил он свой внутренний монолог, — тот испытал, похоже, самую большую радость в жизни, большей просто не существует, быть не может...»

— Ну, и как же кончилась ваша поездка в Париж? — спросил старика Ветлугин после затянувшегося молчания.

— Как же кончилась? — повторил Фил Пэйн вопрос и вновь засветился улыбкой. — Майор Костя вышел на улицу и принялся громко звать: «Питер! Фил!» А за ним выскочили все девушки и принялись хором повторять: «Питер! Фил! Вы только представьте, сэр, — на весь ночной Париж! Ну, мой капитан вздохнул и говорит: «Придется сдаваться, сержант». — Старик даже захихикал. И весело, счастливо продолжал: — Пришлось нам заночевать в том заведении. Мы выпили весь спирт, а его у нас была припасена канистра, и съели все наши продукты, и, поверите ли, опустошили до пенса наши кошельки, посылая девушек за вином. Утром мы еще покатались по Парижу и лишь потом отправились обратно в Вену. Но мы ни о чем не жалели, сэр, честное слово, — гордо заключил Фил Пэйн.