Говорил он вещи, забавные своей неожиданностью, например, что Февральскую революцию в России сделали будто бы эсеры во главе с Керенским (!). А в Октябре эсеры «проиграли коммунистам» потому, что… не догадались вовремя заключить мир с Германией. Вот, дескать, мы, немецкие социал-демократы, такой ошибки не повторили, мы подписали Версальский договор с Антантой и восторжествовали над своим коммунизмом!

Словом, беззастенчивая игра на обывательских, пацифистских и националистических струнках. Мимоходом этот «социалист» даже заключение мира с Россией выдал за доказательство «миролюбия» императорского правительства Гогенцоллернов, начисто умолчав о грабительской сути Брестского договора.

Безмятежное сборище сытых обывателей без малейшего раздумья проглотило все эти благоглупости. Лишь изредка раздавалось поощрительное: «Зер гут! Зер гут! Рихьтихь, рихьтихь!..» Не выступил ни один оратор, голосований не было, по окончании собрания его участники и участницы мирно разошлись по домам чай пить.

Мы уходили под впечатлением живой иллюстрации к нашим книжным понятиям о продажности рабочей аристократии при империализме. Впечатление было особенно сильным потому, что накануне мы видели собрание коммунистов».

6

«Когда вздумаешь пройтись пешком домой из центра города, то не один раз тебя остановит женщина и попросит: «Айн цигаретте!» Дать — значит принять «приглашение», а не дать неловко: вдруг человеку действительно курева купить не на что? И вот, дашь сигарету, но скажешь: «Абер нихьтс мер!» («Но больше ничего!»). Не конфузятся, берут и вежливо благодарят. Тут их, говорят, больше ста тысяч, в полиции зарегистрированных проституток. Вообще нравы здесь… нам, советским пуристам, вообразить себе трудно. В киосках кое-где можно купить, почти открыто, журнал лесбиянок и прочесть передовую статью, авторша которой доказывает, что дети обременяют человечество и что настоящая любовь может быть только однополой (!). Соответствующие стихи: «Как я ее любила!» и т. д. Эпистолярный роман, с продолжением из номера в номер, в форме женской переписки. А вот подлинная сценка в одном полукафе-полупритоне, куда мы забрели в первые дни, осматривая город. О характере сего заведения мы понятия не имели. Сели за столик случайно рядом с эстрадой. Ужинаем. Ну-с, для начала на эстраду выбегают четыре танцовщицы, все в черном — сущие монашки, скромненькие, и довольно изящно перебирают ножками. Вдруг удар гонга, и от неожиданности мы поперхнулись: монашки разом поворачиваются спинами к нам — а спины у них голые! — и начинают выделывать форменные антраша. Но это были только цветики, ягодки поджидали нас впереди. Оглядывая публику, мы заметили высокую худую женщину в кричаще-зеленом коротком платье, с крупными мосластыми «ножками» в туфлях примерно 44-го размера. Женщина перекочевывала от столика к столику и вела себя вызывающе фривольно, садилась на колени к мужчинам, обнималась с ними. Мы уже начали друг друга стращать: «Сейчас дойдет до нашего столика и плюхнется к тебе на колени!» Тогда виолончелист, заметив, на кого мы поглядываем, нагибается к нам и доверительно шепчет: — Дас ист айн манн! (Это мужчина!) Потеряв аппетит, мы не доели наших порций сосисок, расплатились и дали тягу».