Так мы жили долго, потом однажды воздушные шары улетели, и белые ребята сказали, что пора двигаться дальше. Но нам с тем парнем уходить было незачем, и мы остались на старом месте. В тот вечер мы пошли за едой к французам, а их там уже нет. Парень, который был со мной, сказал, что их, наверно, немцы поймали, но мы не знали, правда это или нет, — мы со вчерашнего дня никакого шума не слышали. Вот мы и вернулись обратно в яму. Жрать нам было нечего, залезли мы к себе и легли спать, а наутро кто-то забрался к нам в яму, наступил на нас ногой, и мы проснулись. Это была одна из тех дамочек, что в армии боевой дух поднимают, она собирала немецкие штыки и пряжки от ремней. «Кто это тут?» — спрашивает, а мой приятель ей отвечает: «Ударные отряды». Вылезли мы тогда из ямы, но не прошли и шагу, как целый грузовик военных полицейских приехал. А увольнительные-то у нас кончились.

— Что же вы тогда сделали? — спросил Саймон. Айсом молча таращил глаза в сумрачном углу за ящиком с дровами.

— Они нас схватили и посадили в тюрьму. Но война уже почти кончилась, и надо было опять пароходы грузить, и потому нас отправили в город Брест[53]… Белый мне нынче не указ, будь он военный полицейский или кто другой, — снова заявил Кэспи. — Однажды вечером сидим мы с ребятами и в кости режемся. Горнист уже отбой сыграл — чтоб свет гасить, значит, но в армии все могут делать что хотят, пока им не запретили, и потому, когда к нам явилась военная полиция и сказала: «Гасите-ка вы тут свет», один наш парень им ответил: «Идите сюда, мы вам покажем, как свет гасят». Их было двое, полицейских этих, они высадили дверь да как начнут палить, и тогда один из наших опрокинул лампу, и мы все разбежались. Наутро нашли одного полицейского — у него воротнику не на чем было держаться, и еще двоих убитых из наших. Но кто из нас еще там был — они так и не узнали. А потом мы домой поехали.

Кэспи допил кофе.

— Белый мне нынче не указ — будь он хоть капитан, хоть лейтенант, хоть из военной полиции. Война показала белым, что им без цветного не обойтись. Топчут его в грязь, а чуть дело плохо — сразу: «Прошу вас, мистер цветной, сэр, пожалуйте сюда, где горн играет, ах, мистер цветной, вы спаситель отечества»[54]. Ну, а теперь цветной народ хочет пожать плоды победы. И чем скорее, тем лучше.

— Ишь ты как, — пробормотал Саймон.

— Да, сэр, и насчет женщин тоже. Была у меня одна белая во Франции, вот и здесь тоже будет.

— Послушай, что я тебе скажу, черномазый, — заметил Саймон. — Господь Бог очень долго о тебе заботился, но вечно он с тобой возиться не станет.