— Белл совершенно не способна писать письма, — сказал он, — Как все женщины.

Не поднимая головы, она пер’евернула страницу.

— Ты часто ей писал?

— А почему? Они отлично понимают, что письма годятся лишь на то, чтобы служить мостками, соединяющими интервалы между поступками — как интерлюдии в пьесах Шекспира, — рассеянно продолжал он. — Ты знаешь хоть одну женщину, которая читала бы Шекспира, не пропуская интерлюдий? Шекспир и сам это знал, и потому женщин у него в интерлюдиях нет. Пускай себе мужчины перебрасываются напыщенными словесами — женщины будут в это время мыть за кулисами посуду и укладывать спать детей.

— Я не знаю ни одной женщины, которая вообще читала бы Шекспира, — поправила его Нарцисса. — Он слишком много говорит.

Хорее встал и погладил ее по темным волосам.

— О, глубина, — сказал он. — Всю, всю мудрость к одной лишь фразе ты свела и меряешь свой пол по высоте звезды.

— Да, они его не читают, — повторила она, поднимая голову.

— Не читают? Почему?

Он чиркнул еще одной спичкой и поднес ее к трубке, глядя на сестру сквозь сложенные чашечкой ладони, серьезно и с напряженным вниманием, как устремленная в полет птица.

— Твои Арлены и Сабатини[76] тоже много говорят, а уж больше говорить, и тому же с таким трудом, как старик Драйзер[77], вообще никто никогда не ухитрялся.

— Но у них есть тайны, — пояснила она, — а у Шекспира тайн нет. Он говорит все.

— Понятно. Шекспиру не хватало сдержанности и такта. Иначе говоря, он не был джентльменом.

— Да… Пожалуй, это я и хотела сказать.

— Итак, чтобы быть джентльменом, надо иметь тайны.

— Ах, ты меня утомляешь.

Она снова начала читать, а он сел рядом с нею на диван и, взяв ее руку, принялся гладить ею свою щеку и растрепанные волосы.

— Это похоже на прогулку по саду в сумерках, — сказал он. — Все цветы стоят на своих местах, в ночных сорочках и причесанные на ночь, но все они хорошо тебе знакомы. Поэтому ты их не тревожишь, а просто проходишь дальше, но иной раз останавливаешься, переворачиваешь какой-нибудь листок, которого ты раньше не заметил, — быть может, под ним окажется фиалка, колокольчик или светлячок, а быть может, всего-навсего другой листок или травинка. Но всегда будет капелька росы.

Он продолжал гладить ее рукою свое лицо. Другой рукой она медленно листала журнал, слушая его с невозмутимой и ласковой отчужденностью.

— Ты часто писал Белл? — снова спросила она. — Что ты ей писал?