Они опустили два сиденья, чтобы Дарл мог сидеть у окна и смеяться. Один сел с ним рядом, другой сел напротив, ехал задом. Одному пришлось ехать задом, потому что у казенных денег на каждое лицо есть задняя сторона, на каждый зад есть лицо, а едут они на казенные деньги, а там — кровосмешение. У пяти центов с одной стороны женщина, а с другой — бизон; два лица, а зада нет. Я не знаю, что это такое. У Дарла был биноклик из Франции, с войны. А в нем женщина и свинья, два зада без лица. Я знаю, что это такое. «Ты поэтому смеешься, Дарл?»

«Да да да да да да».

Повозка стоит на площади, мулы не шевелятся, вожжи захлестнуты за пружину сиденья, повозка задком к суду. Ничем не выделяется из сотни других повозок; возле нее стоит Джул и смотрит на улицу, как любой другой человек в этот день, и все же чем-то они выделяются, отличаются. Атмосферой предрешенного и скорого отъезда, какая окружает поезда, — может быть, впечатление создается тем, что Дюи Дэлл и Вардаман на сиденье и Кеш на тюфяке в повозке едят бананы из пакета. «Ты поэтому смеешься, Дарл?»

Дарл — наш брат, наш брат Дарл. Наш брат Дарл в клетке в Джексоне, его чумазые руки легко лежат в тихих просветах между прутьями, он глядит оттуда с пеной на губах.

«Да да да да да да да да».

ДЮИ ДЭЛЛ

ДЮИ ДЭЛЛ

Когда он увидел деньги, я сказала:

— Это не мои деньги, я им не хозяйка.

— Чьи же?

— Это деньги Коры Талл. Миссис Талл. Я продала ее пироги.

— Десять долларов за два пирога?

— Не тронь. Они не мои.

— Не было у тебя никаких пирогов. Врешь. В свертке у тебя было воскресное платье.

— Не тронь! Возьмешь, вором будешь.

— Родная дочь называет меня вором. Родная дочь.

— Папа. Папа.

— Я кормил тебя и дал тебе кров. Любил и заботился, а теперь моя родная дочь, дочь моей покойной жены, над материной могилой называет меня вором.

— Говорю тебе, не мои. Мои, ей-богу, отдала бы.

— Где ты взяла десять долларов?