— Спасибо, — ответил он, но не взглянул на нее, а продолжал смотреть на высокую, спокойную сестру. — Однако тогда, в то время, в те дни, для меня все кончилось тем, что я очнулся в Англии, в госпитале, и лишь год спустя я убедил их отпустить меня во Францию, отправился в Шольнемон, отыскал там в конце концов того старшину, и он сказал мне, где вы живете. Только вас тогда было трое. Была молодая женщина. Его жена? — Высокая сестра смотрела на него спокойно, холодно, совершенно непроницаемо. — Может быть, невеста?

— Да, — сказала Мария. — Вот именно: невеста. Вы правильно сказали. Ешьте суп.

— Они должны были пожениться, — сказала Марфа. — Она была марсельской шлюхой.

— Прошу прощения? — сказал англичанин.

— Она бросила это занятие, — сказала Мария. — Она училась хозяйствовать на ферме. Ешьте суп, остынет.

— Да, — сказал англичанин, даже не взглянув на нее, — спасибо. Что сталось с ней?

— Вернулась домой.

— Домой? То есть обратно в… в Марсель?

— В бордель, — сказала высокая. — Не смущайтесь. Почему вы, англичане и американцы, говоря по-французски, пугаетесь этого слова? Оно ничем не хуже других. Ей тоже надо жить.

— Спасибо, — сказал англичанин. — Но она могла бы остаться здесь.

— Да, — ответила Марфа.

— Но не осталась.

— Нет.

— Нельзя было, понимаете, — сказала Мария. — У нее есть старая бабушка, ее нужно кормить. По-моему, она поступила замечательно.

— По-моему, тоже, — сказал англичанин и взял ложку.

— Правильно, — сказала Мария. — Ешьте.

Но он, держа ложку над тарелкой, продолжал смотреть на ее сестру. Человек с пером в шляпе на этот раз не стал ждать, пока ему подадут, перебросил ноги через сиденье, подошел к плите, зачерпнул тарелкой прямо из кастрюли и понес мокрую, окутанную паром тарелку к столу, где Мария сложила аккуратными столбиками его монеты и где англичанин все еще говорил, обращаясь к высокой сестре:

— У вас тогда был и муж.

— Он умер. Тем же летом.

— Вот как, — сказал англичанин. — Война?