Рэтлиф поглядел на меня. — Об Уилбере Провайне?

— Об его самогонном аппарате, — сказал я. — Об этой тропинке и о судье Лонге.

— Ах так, — сказал Рэтлиф. — Ну а потом что?

— Ничего, — сказал дядя Гэвин. — Он только сказал: «Пусть мальчик выйдет», — а я сказал…

— Нет, это потом, — сказал я. — А сначала мистер Сноупс сказал насчет срока в пять лет, что, может, лишние четыре года были за тропинку, а ты сказал: «Возможно», а мистер Сноупс снова сказал: «Ведь он ему пять лет дал, верно?» — а ты сказал «да», а потом он сказал, чтоб я вышел.

— Ладно, ладно, — сказал дядя Гэвин. Но глядел он на Рэтлифа. — Ну? — сказал он.

— Сам не знаю, — сказал Рэтлиф. — Знаю только одно — слава богу, что я не Монтгомери Уорд Сноупс.

— Да, — сказал дядя Гэвин. — Пусть только судья Лонг увидит этот чемодан…

— Конечно, — сказал Рэтлиф. — Это уж дело Сэма. Нет, Монтгомери Уорд своего дядюшку Флема должен бояться, только он этого, как видно, пока не понимает. Да и нам его надо опасаться. Пока он только за деньгами гнался, мы хоть знали, о чем нужно догадываться, хоть и понимали, что сразу не догадаться. Но на этот раз… — Он поглядел на нас, моргая.

— Ладно, — сказал дядя Гэвин. — Как же быть?

— Помните анекдот, как один человек нашел свою заблудившуюся собаку? Он просто сел, представил себе, куда бы он сам убежал, будь он собакой, встал, пошел туда, нашел свою собаку и отвел домой. Так вот. Положим, мы с вами — Флем Сноупс. У нас есть возможность избавиться от нашего — как бишь это говорится?… — непрезентабельного… от непрезентабельного племянника, упечь его в тюрьму. Только мы теперь — вице-президент банка и не можем допустить, чтобы все узнали, что племянник, хоть и непрезентабельный, тайно показывает французские картинки. А судья, что упечет его в тюрьму, тот самый, который сказал Уилберу Провайну, что посылает его в Парчмен не за то, что он делал виски, а за то, что его жена таскала воду за полторы мили. — Он поморгал, глядя на дядю Гэвина. — Вы правы. Не «что?», а «как?» — вот правильная постановка вопроса. И, поскольку вы человек не корыстный, а у него хватило ума не предлагать денег Хэбу Хэмптону, мы просто не знаем, что это за «как». Разве только теперь, когда он сделался важной шишкой у баптистов, он стал уповать на провидение.

Может, он и уповал на провидение. Как бы то ни было, оно ему помогло. Было это на другое утро, часов в десять; мы с дядей Гэвином как раз выходили из кабинета, чтобы ехать на Уайотт-Кроссинг, где случилась какая-то передряга из-за тяжбы по поводу налога на осушительные канавы, и вдруг вошел мистер Хэмптон. Он, казалось, насвистывал что-то сквозь зубы, веселый и беззаботный, вроде бы свистел, только никакого звука не получалось, не говоря уж о мотиве. — Доброе утро, — сказал он. — Вчера, когда мы были в этой студии и я шарил среди бутылок на полке в поисках спиртного или чего-нибудь горючего…