— Что, не нравится? — сказал Матт и, обойдя стол, подошел к дяде Гэвину, вставшему с места. — Ну, будете защищаться? — сказал он. — Впрочем, что я — разве вы умеете драться! Ничего, я вас не совсем изобью, только малость разукрашу, чтоб вспомнили, как это бывает! — И, казалось, ударил он вовсе не сильно, кулаки у него как будто еле двигались в четырех-пяти дюймах от лица дяди Гэвина, так что кровь потекла у него из носу, из губ, будто не от удара, словно эти кулаки как-то вымазали его кровью; два, три взмаха, — но тут я опомнился, схватил толстенную дедушкину палку — она так и стояла у двери за вешалкой, занес ее, чтобы изо всех сил ударить Матта по затылку.

— Стой, Чик! — крикнул дядя Гэвин. — Перестань! Не смей! — Я ни за что бы не поверил, что даже на окрик Матт сможет так быстро обернуться. Видно, Золотые перчатки были выиграны не зря. Словом, он обернулся, схватил палку и вырвал ее у меня прежде, чем я успел опомниться, а я, испугавшись, что он ударит меня или дядю Гэвина, а может, и нас обоих, пригнулся и схватил бы его за ноги, но он выставил палку, как штык ружья, и упер конец мне в грудь, в глотку, словно поднял меня с полу этой палкой, как тряпку или лоскут бумаги, а не просто старался удержать на месте.

— Не вышло, мальчик! — сказал он. — А здорово ты размахнулся; жаль, дядюшка тебя выдал. — И, отшвырнув палку в угол, он прошел мимо меня к двери, и только тут мы все услыхали, что тот, кого он не впустил, изо всей силы барабанит кулаками, а он отодвинул засов, открыл двери и отступил перед Линдой, а она влетела, как пламя, да, вот именно, как пламя, и, даже не взглянув на дядю Гэвина или на меня, встала на носки и ударила Матта по лицу, дважды, сначала левой, потом правой рукой, задыхаясь, крича ему в лицо: — Болван! Бык! Тупица! Грязный бык! Сволочь! Тупая сволочь! — Никогда в жизни я не слышал, чтобы шестнадцатилетняя девочка так ругалась. Нет: никогда в жизни я не слышал, чтобы так ругались женщины, а она стояла перед ним и громко плакала, в бешенстве, словно не зная, что ей делать, бить его еще или ругать, но тут дядя Гэвин подошел к ней, взял за плечо и сказал:

— Перестань! Слышишь, перестань! — И она повернулась, обхватила его руками, прижалась лицом к его рубашке, залитой кровью, и громко плача, повторяла:

— Мистер Гэвин, мистер Гэвин, мистер Гэвин!

— Открой двери, Чик! — сказал дядя Гэвин. Я открыл. — Уходи отсюда, парень, — сказал он Матту. — Ну, быстро! — И Матт вышел. Я хотел закрыть двери. — Ты тоже, — сказал дядя Гэвин.

— Сэр? — переспросил я.