Этот цирюльник, известный под именем Маленького Бенджамина, был большой чудак и любитель острых словечек, из-за которых частенько подвергался разным мелким неприятностям вроде пощечин, пинков, перелома костей и т. п. Шутку понимает не каждый; да и тем, кто ее понимает, часто не нравится быть ее предметом. Но этот недостаток был в нем неизлечим, сколько ни платился он за него, – как только приходила ему на ум острота, он непременно ее выкладывал, нисколько не соображаясь ни с лицами, ни с местом, ни с временем.

Было много и других особенностей в его характере, но я не буду их перечислять, потому что читатель сам легко их увидит при дальнейшем знакомстве с этой необыкновенной личностью.

Желая, по понятным причинам, закончить свой туалет поскорее, Джонс находил, что брадобрей чересчур долго возится со своими приготовлениями, и попросил его поторопиться; на это цирюльник с большой серьезностью – он ни при каких обстоятельствах не растягивал лицевых мускулов – заметил:

– Feslina lente[164] – пословица, которую я заучил задолго до того, как прикоснулся к бритве.

– Да вы, дружище, я вижу, ученый, – сказал Джонс.

– Жалкий ученый, – отвечал цирюльник. – Non omnia pos-sumus omnes[165].

– Опять! – воскликнул Джонс. – Я думаю, вы можете говорить и стихами.

– Извините, сэр, – сказал цирюльник, – поп tanto me dig-nor honore[166], – и, приступив к бритью, продолжал: – С тех пор как я стал разводить мыльную пену, сэр, я мог открыть только две цели бритья: одна заключается в том, чтобы вырастить бороду. Другая – чтобы отделаться от нее. Полагаю, сэр, что еще недавно вы брились ради первой из этих целей. Можете поздравить себя с успехом, так как о бороде вашей можно сказать, что она tondenti gravior[167].

– А я полагаю, – сказал Джонс, – что ты большой забавник.

– И сильно ошибаетесь, сэр, – отвечал цирюльник. – Я усердно занимаюсь философией; hinc illae lacrimae[168], сэр, в том все мое несчастье. Слишком большая любовь к наукам погубила меня.

– Да, дружище, – сказал Джонс, – ты действительно ученее своих собратьев по ремеслу; но я не могу понять, почему твоя ученость повредила тебе?

– Увы, сэр, – отвечал брадобрей, – из-за нее я лишился наследства. Отец мой был танцмейстер; и так как я научился читать раньше, чем танцевать, то он невзлюбил меня и оставил все до копейки другим своим детям… Угодно вам также и виски?.. Прошу прощения, сэр, только я нахожу здесь hiatus in manuscriptis[169]. Я слышал, вы собираетесь на войну, но теперь вижу, что эти слухи вздорны.

– Почему же?

– Потому что вы, я полагаю, сэр, настолько рассудительны, что не пойдете сражаться с разбитой головой, – это было бы то же, что везти уголь в Ньюкасл[170].