А люди молчали. Вздыхали женщины. Угрюмо смотрели мужики. Вместе со всеми в толпе стояли Семен Акольцев и Анатолий Полянский — бледные, взволнованные. Не выдал их Алексей. На смерть идет. А они ничем не смогли помочь ему и его семье. Попытка связаться с ним ни к чему не привела. Теперь они ждали конца, как и другие, согнанные сюда, к месту казни.

Наконец приехал Фальге. Едва коляска остановилась, Семен кинул быстрый взгляд по сторонам, потянулся в карман за револьвером.

— Ты что, сдурел? — ужаснулся Анатолий, поняв его намерение.

— Пристрелю гада, — глухо обронил Семен, не спуская с коменданта ненавидящего взгляда.

Анатолий сгреб товарища в охапку, не давая возможности шевельнуть рукой, сердито шепнул на ухо:

— Идиот. Автоматами же покосят всех.

— И-и, дурачиться удумали, — услышали они позади себя. Кондрат Юдин осуждающе качал головой. — Ни стыда, ни совести. Люди гинут, а им — играшки, лоботрясы вы анафемские.

На него зашикали, и он отодвинулся туда, где стоял, к Лаврентию Толмачеву.

Фальге не стал распространяться. Таблички с единственным словом «партизан» достаточно красноречивы. Он всегда был сторонником радикальных мер. Пусть знают: тем, кто противится новому порядку, не будет никакой пощады — ни виновникам, ни их родственникам до десятого колена. Как это Дыкин говорил: «кодло». Все кодло под корень.

Он махнул перчаткой. Гитлеровцы накинулись на ребенка. Мальчик в испуге заплакал.

— Дитину! Дитину пожалійте! — в отчаянии воскликнула мать. Униженно, боясь, что не успеет уговорить палачей, торопливо и сбивчиво просила: — Згляньтесь. У вас же є діточки. Воно ж безвинне. О боже мій! Синочку любий... — А в следующее мгновение страшный, душераздирающий крик матери, видящей гибель своего ребенка, взвился в холодном небе. — Звірі! Ка-тн-и!!! Будьте прок... — и оборвался смертным хрипом.

Тяжкий вздох, словно порыв ветра, пронесся над толпой.

Фальге удовлетворенно осклабился. Вот она, его психологическая акция в действии. Любую горячую голову остудит. О, страх смерти — непревзойденное средство держать в повиновении этот сброд. Только так, только жестокостью можно подавить их, согнуть, вселить почтение к новой власти. Сильный диктует свои условия, слабый — подчиняется. Когда нужно делать выбор между жизнью и смертью, предпочитают первое, чего бы это ни стоило. Такова природа всего живущего на земле. И он сейчас лишний раз убедится в своей правоте.

Заранее торжествуя, Фальге подошел к Матющенко и невольно отшатнулся. Будто в грудь его толкнул яростно ненавидящий взгляд налившихся кровью глаз. Фальге испуганно попятился, чувствуя, что не может от него оторваться, избавиться, что он будет являться ему по ночам, преследовать, как кошмар.