«Да, своеобразный у вас взгляд, — сделал тогда заключение Сергей Тимофеевич. — В одном и том же газетном сообщении вы увидели лишь злоупотребление властью, а мои заводские ребята обратили внимание прежде всего на то, что виновники полетели с высоких постов, что партия еще раз продемонстрировала свою непримиримость к тем, кто недостойным поведением дискредитирует нашу великую идею и сурово карает провинившихся, не взирая на прежние заслуги, на служебное положение».

И снова Маргарита прибегла к своей испытанной форме самозащиты.

«Благодарю за популярное разъяснение. Вы мне раскрыли глаза, — иронизировала она. — И потом, знаете, Сергей Тимофеевич, я почему-то подозреваю, что вы вовсе не тот человек, за которого себя выдаете. По крайней мере — не рабочий».

Тогда настал его черед «показать зубы»: «А все это потому, милочка, что вы не знаете рабочего человека, как и многого другого, о чем так бесцеремонно судите...»

Он не раскаивался в своей несдержанности ни в тот момент, ни после, — надо же в конце концов давать отповедь и образованному невежеству: болтать — болтай, но святого не тронь...

Сергей Тимофеевич еще раз оглядел пляж — ему явно не хватало Юлия Акимовича. Но того не видно было, и Сергей Тимофеевич пошел купаться. Какое ни теплое море, а после солнцепека, накалившего тело, вода казалась холодной. Однако, как обычно, Сергей Тимофеевич не стал медлить, примериваться, смачивать подмышки — в этом тоже, наверное, давал себя знать характер. Вынырнул Сергей Тимофеевич метров за десять отфыркался и поплыл к буям, обозначавшим границу отведенного для плавания пространства. Ему не нравилось у берега, где шум и возня. Он устремлялся туда, где за отчетливо очерченной мутной прибрежной полосой начиналась чистейшая зеленоватая синь, куда забираются лишь аквалангисты — ныряльщики за рапанами да любители охоты с подводным ружьем. И теперь Сергей Тимофеевич заплыл подальше от берега, рывками проталкивая свое еще сильное, послушное ему тело сквозь упругую плотность встречного морского наката. Единоборство рождало в нем ликующее ощущение полноты жизни. Так еще с юности ему нравилось противостоять напору вьюги — не пряча лица, не втягивая голову в плечи; нравилось бродить под ливнями, под грозами, бросать вызов грохочущим тучам, глазами ловить молнии... Может быть, это и сослужило ему добром на пыльных и заснеженных, развезенных хлябью распутицы, продутых злобными ветрами фронтовых дорогах, помогло устоять под вражеским огнем и прийти к победе! Как эстафету, переданную молодостью, он продолжает нести в себе неповторимое чувство юношеской восторженной непокорности стихиям, к которому теперь добавилась зрелая мужская уверенность в своих силах, гражданская страстная непримиримость ко всякому злу. И он даже слышит, как звенит в нем этот сплав, когда возникает потребность противоборствовать то ли разбушевавшейся черной буре, гремящей в оснастке коксовыталкивателя, то ли простой физической усталости, все чаще наваливающейся на него к концу смены, то ли человеческой подлости...