— Ну, правильно, — одобрил Сергей Тимофеевич. — Чего уж тут юлить... Но как же он узнал?

— Техника, Сергей Тимофеевич. Техника на грани фантастики. Научно-техническая революция, слышали? Вот у них тоже. Сидит товарищ где-нибудь в холодочке со скоростемером, рацией. Прошла машина — приборчик и показал ее ход. По линии сообщается: марка машины, ее номер, скорость. А там уже ловят.

— Да-а, — протянул Сергей Тимофеевич, — не позавидуешь.

— И нельзя без этого, вот же в чем дело! Каждому хочется побольше заработать. А заработок для нас — пассажиро-километры, скорость. Тут нашего брата попусти — беды не миновать: аварий, дорожного травматизма... Потому я и говорю: все упирается в дорогу. На хороших дорогах лихачить не надо: задал ручным газом крейсерскую скорость — и кати.

Анастасия Харлампиевна не принимала участия в мужском разговоре. Она смотрела в окно машины на проносящиеся мимо посадки, поля, а всеми мыслями уже была дома, представляла, как удивится и обрадуется Олежка. Намечала, чем сразу же заняться...

У мужчин продолжалась беседа.

— Интересно у нас чем, — говорил Петро, — Жизнь все время в машину врывается разными своими сторонами: и смешными, и печальными. За смену перед глазами столько лиц пройдет, столько судеб...

— Люди, они, и есть люди, — заметил Сергей Тимофеевич.

— Сплошное кино, — открыто, вовсе незлобиво рассмеялся Петро, лихо подбил лакированный козырек форсистой восьми-клинки из кожзаменителя, какие впервые появились у прибалтийских шоферов. — А на линии! Чего только не насмотришься. Тут тебе и служебные дела обсуждаются, и любовные похождения, разные интрижки. И, знаете, Сергей Тимофеевич, я уж обратил внимание: почему-то о хорошем в людях почти не говорят — все какие-то дрязги, какая-то грязь. С чего бы эго?

— Инерция, — сказал Сергей Тимофеевич. — Эго наш секретарь райкома Николай Григорьевич Каширин выступал перед партийным активом. Как раз об этом говорил. Дескать, больше ругаем, чем хвалим, людей. Сделает человек что-то хорошее — молчим, слова доброго не находим. Но стоит в малом провиниться — тут уж разноса не миновать, тут у нас находятся не то что слова — «выражения». И надо, мол, исправлять этот промах — советские труженики заслуживают самой высокой похвалы, и нечего стесняться эту похвалу воздавать им при всем народе... Сейчас уж есть сдвиги, — продолжал Сергей Тимофеевич, — Ну, а инерция осталась: приучили больше о плохом говорить. В сознании укоренилась эта привычка — сразу не вышибить, время нужно.

— Наверное, так, — согласился Петро, — Но я и не утверждаю, что все клиенты злоязыкие. Есть веселый народ — балагуры, остряки. С такими не заскучаешь. Встречаются, правда, брюзги: скрипят, ноют... противно слушать. А то молчальники попадаются. Я их на три категории разбил: «мыслители» что-то соображают, о чем-то сосредоточенно думают; «созерцатели» витают в облаках, оставаясь равнодушными и к себе, и к окружающему; ну, и — «позеры», которые заботятся лишь о том, чтобы представительней, надменней было их молчание. Эти садятся в машину с таким видом, будто шофер сам должен знать куда везти... С молчальниками тоска зеленая: как в гробу, едешь.