Боль усилилась. Сердце знакомо заплясало в аритмии. И Павел Павлович откинулся к спинке стула, чтобы не сдавливать грудь. Ему удавалось вот так унимать боль, успокаивать бешеный бог сердца. Сейчас тоже помогло, отпустило. Но когда к нему вошел секретарь парткома Гольцев, бледность еще не сошла, и тот обеспокоенно спросил:

— Что с вами?! На вас лица нет.

— Не обращай внимания, Константин Александрович, — отозвался Навел Павлович В конечном счете главное не в наших лицах, а в ваших делах.

Прибежали запыхавшиеся медсестра и секретарша. Павел Павлович поднял на них удивленный и осуждающий взгляд, как бы говоривший: «Разве вы не видите, что я занят...» По тут же вспомнил, что посылал Надю...

— А-а, — сказал. Скорая помощь явилась. Только уже не надо, девочки. Спасибо.

Но медсестра деловито прошла к столику, налила в стакан воды, накапала валерьянки, подала Павлу Павловичу, выжидательно следившему за ее решительными действиями.

—  Валидола не оказалось, — пояснила она. Пейте капли. И обязательно покажитесь врачу.

— Ух, какая строгая, — вдруг улыбнулся он. И откуда у нас на заводе такой серьезный персонал, не скажете, Константин Александрович?

— Медицина, — многозначительно проговорил Гольцев. Медицине все подчиняются, товарищ дироктор.

— Ну что ж, никуда не денешься, — Павел Павлович выпил лекарство, скривился, махнул рукой. — Идите, девчата, идите.

А когда те вышли, Гольцев осторожно сказал:

— Вы отдохните. — Поднялся, взял свою нанку. — Поговорим потом.

— Сиди, сиди, — забеспокоился Павел Павлович. — Чего уж откладывать. — Взял газету, которая вот уже второй день лежит у него на столе перед глазами. — Обо мне здесь, — он постучал согнутым пальцем в газетную страницу, — ни слова. А я ведь знаю, да и другие мало-мальски сведущие люди, что вина лежит на мне. Это я подставил коллектив под удар. С меня надо спрашивать. Созывай партком, ставь вопрос о моей беспринципности, самонадеянности... Готовьте взыскание или передавайте мое дело высшим партийным инстанциям...

—  Оказывается, я прав, — выслушав эту бурную тираду, спокойно отозвался Гольцев, — Вы не готовы... Вам надо окрепнуть.

— Нет, нет, нельзя уходить от прямого честного разговора, — не слушая его, продолжал Павел Павлович. — Я принял батарею с недоделками, заведомо зная, чем это чревато. Я не имел права этого делать. И если хочу сохранить в себе хоть какое-то уважение невинно пострадавших рабочих, надо им все рассказать.

— Да что вы заладили?! Будто не у них на глазах все это происходило. Разве они не понимают?.. Может быть, какой бузотер и даст по глазам нам с вами. Да-да, нам. А то вы упорно отодвигаете меня, на одного себя валите все грехи, словно не вместе отвечаем за дела на заводе... По ведь все остальные нисколько не усомнились в нас. Они видели, какие усилия предпринимались и заводоуправлением, и парткомом, чтобы в невероятно трудных условиях все же дать кокс... И разговор о тех, кто создает предпосылки для вот такой свистопляски ни нам, ни рабочим ничего не даст, ничего не добавит к тому, что мы знаем, никаких конкретных последствий не вызовет. Этот вопрос надо решать в иных сферах.