Охваченный печалью, Сергей Тимофеевич налил еще. А выпив. Всплакнул, испытав острую жалость к Герасиму, к себе — ему вдруг в обнаженной жестокости явилась мысль о том, что из жизни начало уходить его поколение, что пришел черед ровесникам, а значит, и ему, Сергею Пыжову...

В подобных случаях обычно говорят: то, мол, водка плачет. Только уж очень пьяным Сергей Тимофеевич не был. Тут больше сыграла роль столь поразившая его неожиданная мысль. Ведь даже на войне, когда смерть никого не щадила, можно было погибнуть, но можно было и остаться живым, — им же с Герасимом тогда повезло. А от этой — временной, набрасывающейся на человека тяжестью прожитых лет — еще никому не удавалось и не удастся уйти.

Конечно, будь он вовсе трезвым, разве обратился бы к довольно-таки банальным сентенциям, разве позволил бы себе так расслабиться, раскиснуть? Очевидно, все же сработал алкоголь. Именно он вызвал несвойственное Сергею Тимофеевичу желание напиться. Анастасия Харлампиевна, как могла, сдерживала его, а он упрямо твердил:

— Герасим умер! Понимаешь, друг умер!..

...Опьянение ему было необходимо, хотя он и не подозревал этого, еще и для того, чтобы забыть о бессилии перед своей будущей смертью, а также, чтобы снять напряжение от более чем обильных нервных и физических перегрузок, испытанных им в последнее время на заводе.

* * *

— Значит, не выкарабкался твой дружок, встретившись на следующий день с Сергеем Тимофеевичем, сочувственно проговорил Пантелей Пташка.

— Да, проводил Герасима, — отозвался Сергей Тимофеевич. — Проводил.

— Я вчера прямо из города к тебе, а ты — на похоронах... Умер-то Герасим от чего?

— Инсульт. Среди ночи... К утру уже и остыл.

— Ну, хоть не мучился и близких не мучил.

Они стояли в очереди за деньгами — давали получку. Обычно Сергей Тимофеевич не очень спешил к кассе: наведывается под конец — тогда не так многолюдно. А нынче, поиздержавшись в отпуске, торопился быстрее получить — надо было Олега собирать в дорогу. Это Пантелей, как праздника, ждет выдачи зарплаты. Получив, не торопится уходить. Для него тут и кино, и спектакль, и профсоюзное собрание, когда на повестке Дня остаются «разные».

— То у меня, — продолжал Пантелей Харитонович, — свояка вот так прищучило, да не совсем. Парализовало. Руки, ноги отняло, не говорит мычит что-то непонятное, под себя ходит... Ни больше, ни меньше — чурка с глазами. Представляешь, Тимофеич, три года семью мытарил.

— Тут уж ничего не поделаешь — кому что, — проронил Сергей Тимофеевич.

— Не-е, то лучше, что Герасим без проволочки убрался. Р-раз, и все, концы никому ничего не должен. Мне бы такую смерть.