— Этот все знает сам, — успокоилась Зоя Сергеевна и взялась за ручку телефонного аппарата, чтобы сообщить главному о единичной силе, направленной навстречу контре на уездную восточную границу.

Посторонний человек, действительно, знал все, раз столько лет был молчаливым наблюдателем: его язык развязался тогда, когда движение шло самотеком и сам по себе каждый человек не мог не выразить мыслей вслух. Проходя по деревням и видя, что движение замирает, посторонний человек оживлял загасшее движение, организуя его: все, полагающееся по деревенской общественности того времени, создавалось им немедленно, ибо, как ему казалось, в организации ощущалась необходимая потребность.

«Я не делаю так, чтобы люди были уподоблены механическому движению: пускай все двигаются вразброд, но к одной цели», — утешал себя посторонний человек, оправдывая и разрушение старого порядка вещей, и созидание повсеместного движения.

— Если на одной точке живете, — говорил он мужикам, желающим общего спокойствия, — пребывайте в движении на этой точке: пускай большевистская живая сила по гребню вашего движения плывет в другой мир.

— По тихим водам легче плыть, — отвечали сомневающиеся.

— Дурни, во время бури не бывает тихих вод, — одни омуты тихи, — отвечал он как-то механически без особого размышления.

Степан Фомич, не поспевая за шагами постороннего человека, шедшего вместе с ним к становой избе, думал о том, что много предметов в мире разузнал посторонний человек, раз в становую избу идет как в собственный дом.

«Не сила, не разум тянет его к общему делу, а любовь к ровной жизни», — решил Степан Фомич, вспоминая о Климе, возраст коего, по-видимому, равен возрасту постороннего человека.

Посторонний человек, организовав в деревне, кроме прочих учреждений, местный трамот[10] и заставив десять мужицких подвод пребывать в постоянной упряжке, на случай передвижения живой большевистской силы, сам вышел из деревни пешком: он полюбил и собственное движение, видя в единичном движении какой-то особый прок.

До Волчьих Ворот постороннего человека провожал Степан Фомич, по-прежнему молчавший, ибо слова для передачи больших чувств оказываются всегда маломощными. У кургана Степан Фомич, осмелившись, спросил у постороннего человека о человеке, написавшем текст с исчерпывающим смыслом.

— А-а-а… Это — наш Старик! — ответил посторонний человек, с некоторой растяжкой, не называя Старика по имени, так как имя это произносилось всеми.

— Обычный человек, только лысина образовывалась не с макушки, как у многих, а со лба, — добавил посторонний человек, в знак особого уважения к Старику.