— И пустой крючок! — под общий хохот сказал Григорий Пантелеич.

Сивов тоже смеялся весело, заразительно.

— Захар Михайлович, — спросил удивленно, — неужели вы никогда не рыбачили?

— Было в детстве...

И опять встрял Костриков:

— Поехал Захар рыбу ловить, булки с собой набрал. А покуда ждал, что рыбка на его наживку клюнет, всю булку и слопал!

Антипов посмотрел на него с укоризной:

— Взрослый же человек, Григорий Пантелеич, а несешь черт знает какую глупость!

— Это что! — улыбнулся Сивов. — Вот у меня до войны друг был. Однажды мы с ним на Волхов отправились порыбачить. А он, надо сказать, был большой любитель поесть! Поужинали мы, прилегли вздремнуть на берегу, чтобы зорьку не прозевать.. Друг мой ночью проснулся, есть ему захотелось. Шарил, шарил и нашарил котелок с мотылем. В темноте-то не разобрался, за вермишель мотыля принял...

Антипов с Костриковым заулыбались недоверчиво.

— Не верите?.. Честное слово даю! Сожрал мотыля подчистую и снова спать завалился. Так и пропала наша зорька. И хоть бы тебе что, даже понос не пробрал! А в блокаду от голода погиб, да...

Помолчали недолго, дымя папиросами.

— Довольны, Захар Михайлович, что послушались совета и взялись дом строить?

— Кто его знает! — ответил Антипов.

— Доволен, чего там! — заявил Костриков.

— Четыре комнаты, прямо помещиком заживете!

Захар Михалыч нахмурился, засопел...

— Ну, чего сопишь? — сказал Григорий Пантелеич. — Заслужил, чтобы жить просторно, и нечего брови свои сводить. Хватит, намыкались!..

— Не лезь, Григорий Пантелеич.

— Гляди, и я возьмусь Борьке дом строить. Рядом с тобой. Эх, мать честная, жаль, что твоя Клавдия замужем, а то бы сосватал ее!..