Размышления его прервал приход Меммо, Фальери[297] и Контарино, молодых знатных венецианцев, неразлучных товарищей Пароцци. Их развращенные нравы, подточенное распутством здоровье и промотанное состояние были хорошо известны в Венеции.

— Что я слышу, Пароцци! — восклицал Меммо, у которого во всех чертах лица сквозило сластолюбие. — Я не могу прийти в себя от изумления! Скажи скорее — верить ли слухам? Правда ли, что это ты подговорил Маттео убить племянницу дожа?

— Я?! — завопил Пароцци, стараясь скрыть бледность, разлившуюся по его лицу. — Неужели вы считаете меня способным на такое? Нет, я не смог бы!

Меммо. Я только передаю тебе то, что слыхал.

Фальери. Да, и я могу подтвердить. Сильвио — это доподлинно — сообщил дожу как о бесспорной истине, будто не кто иной, как Пароцци, подговорил убить его племянницу и, кроме Пароцци, сделать это некому.

Пароцци. Сильвио — клеветник!

Контарино. Пусть так! Но если уж ты виноват, то не сознавайся ни в коем случае. И берегись! Опасно иметь дело с Андреа Гритти — он страшный человек!

Фальери. Андреа ужасен! Храбрость, если она у него есть, — вот единственная его добродетель. Ничего, кроме презрения, я к нему никогда испытывать не буду!

Контарино. Осторожно, Фальери, ты заблуждаешься! Дож смел и хитер.

Фальери. Под властью сего великого мужа в Венеции сразу бы воцарилась смута, если бы небо из жалости не послало дожу друзей, которые гораздо его умнее. Отними у него Дондоли, Канари да Сильвио — и он уподобится оратору, позабывшему слова своей речи.

Пароцци. Фальери прав.

Меммо. И мне так кажется.

Фальери. При этом Гритти держится гордо, словно простолюдин, которого впервые облачили в богатое платье. Гордость его день ото дня все несносней. Разве вы не видите, как он старается завоевать себе новых приверженцев?

Меммо. Это очень заметно.

Контарино. Какие преграды можно теперь поставить его честолюбию? Ведь влияние дожа огромно! Сенат, уголовный суд, прокураторы Святого Марка[298] — всё мыслит и действует по его воле. Любой каприз и все эти куклы вертятся рукою машиниста[299], стоящего за занавесом.

Пароцци. А ослепленная чернь обожает Андреа Гритти.

Меммо. Тем более он заслуживает нашей ненависти.

Фальери. Будьте уверены — скоро счастье от него отвернется.

Контарино. Да, так бы и случилось, если бы мы взялись и свалили этого ужасного колосса, но, вместо того чтобы заняться достойным нас предприятием, мы прожигаем жизнь. Только и занимают нас игра, обжорство и распутство. Мы беспрестанно умножаем наши долги, и заимодавцы скоро перестанут нам верить. Решимся же на славное дело! Поколеблем дожа и его могущество, соберем наших прежних сообщников, прибавим новых и не пожалеем ничего! Может, нас постигнет неудача, — но тогда мы сумеем оставить этот свет, сотворенный не для нас.