Фальери. Альмерия и Розамунда — два божества Венеции. На их алтарях наши юноши курят фимиам[303].

Контарино. Альмерия — моя!

Фальери. Возможно ли! Альмерия?

Контарино. К чему это удивление? Неужели все так странно? Я повторяю: Альмерия — моя, и я пользуюсь полным ее доверием. Как вы понимаете, наша связь должна оставаться тайной. Знайте: она одних с нами мыслей, а ведь вам известно, что она может сманить половину венецианского дворянства.

Пароцци. Счастливец Контарино, ты — наш предводитель!

Контарино. Не ждали, что я раздобуду вам такого соратника?

Пароцци. А мне остается только краснеть: до сей минуты я бесполезен. Вот если бы Маттео, которого я подговорил, убил Розамунду, то я разорвал бы цепь, которой прикованы к Андреа главные сановники. Без Розамунды они перестали бы посещать его дворец. Едва только исчезла бы надежда на союз с племянницей и наследницей дожа, как уже не с такой ревностью искали бы вельможи дружбы с ним.

Меммо. Я могу только добыть деньги на наши замыслы. По смерти моего дядюшки мне достанется все, что он имеет. Сундуки его ломятся от золота[304], и стоит только сказать слово — старый скряга отправится на тот свет.

Фальери. Если это так легко, то отчего же ты столько медлил? Он уже довольно пожил.

Меммо. Я никак не мог преодолеть в себе некоторых предрассудков. Поверите ли, друзья мои, мне иногда кажется, будто я чувствую угрызения совести.

Контарино. Неужели? Если уж так, советую тебе поспешить в монастырь.

Меммо. Да, мне кажется, монашеская ряса мне бы очень пошла.

Фальери. В первую очередь надо постараться отыскать этих мерзавцев — сообщников Маттео, которые раньше нам так хорошо служили. Однако это не очень-то просто, ведь мы не знаем, где их укрытие, и до сих пор имели дело только с главарем.

Пароцци. Мы найдем их и сперва попросим избавить нас от трех тайных советников дожа.

Контарино. Мысль хороша, да как исполнить. Ну, друзья, хотя бы главное уже решено! Или долги наши сгинут вместе с теперешней властью, или кровь наша прольется по велению законов, которые мы собираемся истребить. В обоих случаях сохраним спокойствие. Нужда привела нас на край пропасти. Нам только и остается либо спастись благодаря смелому предприятию, либо погибнуть бесчестно и безвестно. Пока же поразмыслим, откуда взять деньги на наши издержки и каким способом расширить нашу партию. Тут надо пустить в ход все обманы и хитрости. Постараемся завлечь самых знатных людей Венеции. А кто не согласится на уговоры и деньги, тех усмирят шайка убийц или искусные сирены[305]. Случается, нежная клятва обратит иную душу, на которую не могут повлиять ни ужас казни, ни увещевания священника. Самая испытанная верность засыпает на груди венериных жриц[306]. Самые тайные мысли они умеют выманивать своими поцелуями, и часто минута исполнения желаний предшествует умиранию стойкости. Но если не пожелают нам помогать эти чаровницы, то прибегнем к услугам католических монахов, известных вождей совести. Льстите их честолюбию, сулите прелатства, епископства и кардинальство. Уж они-то не устоят перед вашими обещаниями! Сии лицемерные властители людских деяний одинаково держат в цепях суеверия и знатных и нищих[307], и дожей и лодочников и правят ими как заблагорассудится. Набрав довольно сообщников, мы усыпим их совесть с помощью этих хитрых лицемеров; в глазах черни их притворные молитвы и благословения — все равно что ходячая монета. А теперь расстанемся, друзья, и приступим к исполнению наших замыслов!