— Ты понимаешь, до чего ты докатился?

— Я не мог иначе.

— Невыполнение указаний органов Советской власти… Ты чуешь, чем это пахнет?

Василий Павлович резким движением оттолкнулся от кресла, вылез из-за стола, прошелся по кабинету.

— Что мне с тобой делать?

Издали, из угла, скосил взгляд: стоит, не шелохнется; парусиновый дождевик вздулся на спине горбом; под глазами синеватые круги. Не спит, как и он, ночами? Упрям, вбил себе в голову: ранняя зябь. Да я бы всей душой рад помочь, паши, ради бога. Но трактор, один трактор на день, на два мог бы снять для такого случая — сдал бы хлеб, отрапортовал и паши сколько душе твоей будет угодно. Василий Павлович тряхнул головой, вышел из угла. И, как бывало не однажды — походил, от сердца отвалило… Стоит, не ворохнется. И, как всегда, хоть бы слово в свою защиту. Молчун. Ругай не ругай — такой уж есть.

— Когда выполнишь план?

— Пришлете машин — завтра к вечеру отгрузим.

— Где я их тебе возьму? Рожу?

— Возьмите из других колхозов, где хлеба на токах нет. Или — чего проще — создайте сводный отряд и отправляйте в те хозяйства, где скопился на токах хлеб. Говорят, у Сукманова два дня простояли без дела машины.

— Ты Сукманова не трожь, — глухо проговорил Василий Павлович.

— Я не против Ерофея.

— Тебе еще тянуться да тянуться до него.

— Знаю.

— Поучился бы у Сукманова.

— Что есть у него доброго, перенимаем.

— Вот это другой разговор.

— Насчет сводного отряда я говорил вашему заму Панченкову.

— Что — он?

— Я думал, он вам докладывал.