Домой вернулась разбитая. Никогда не ощущала такой пустоты — будто выкачана насухо… Ладно, переживет. Не такой уж Ерофей герой — горевать не стоит. Она молода, все у нее впереди. Встряхнется и забудет все, что было… Забудет ли? Молчи уж, утешительница. Она хотела зло посмеяться, но пересохшие губы скривились, и только. Поднялась на крыльцо, привалилась головой к стояку; ей почудилось — высоко в небе летели птицы, и она душой слышала их встревоженный крик.

Дождь наконец собрался, мелко брызнул, словно примеряясь; дунул ветер, дождь пошел сильней, разошелся, весомо забарабанил по крыше.

После обеда Валя пришла в контору. Председателя не было. В раскрытое окно залетал ветер, шуршал отклеившимся на стене плакатом. Холодок заползал под воротник. Вчера поступили из бригад документы. Разнести все по книгам — дела хватит до вечера. Открыла ящик стола, нехотя рылась в бумагах. Расходные ордера, требования, счета лежали грудой… А председатель все не приходил.

Он так в этот день и не пришел.

В сумерках Валюшка вышла на крыльцо, спустилась по скользким ступенькам, ветер подхватил ее, толкал в спину. Навстречу шел человек, воротник поднят, фуражка надвинута на самые глаза.

— Валюшка, ты?

Она только и смогла что кивнуть. Прохор — вот он, перед ней. А она молчит. Опять молчит. Так и уйдет, ничего не сказав? Потом будет ругать себя, томиться, переживать. Надо же когда-то решиться. Она подошла к нему ближе, уткнулась ему в мокрое плечо, не слышала, как льет дождь, как беснуется на улице ветер…

Дождь все лил и лил, а им было хорошо. Оба и не заметили, как быстро все случилось. Валюшка что-то говорила, всхлипывая и захлебываясь. Он почти ничего не слышал и только повторял:

— Постой… погоди… Ты все хорошо обдумала?

— Мама тебе наговорила, я знаю. Ты не сердись на нее. Хорошо?

— Хорошо. Но ты подумай как следует.

— Я все обдумала.

Все оказалось просто и не страшно. Валюшка, держа его руку своей крепкой рукой, побежала под навес. Прохор тяжело потопал за ней. Под навесом они остановились, и Валюшка сказала:

— Я больше не могла…

— Это не важно, Валюша. Это совсем не важно. Я…

— Постой, не говори. Сначала я. Как хочешь, а я не могу больше жить без тебя.

Прохор думал, что то огромное и горячее, что охватило его, только накроет с головой и схлынет, как волна, а оно осталось в нем и жило; теперь ему ничто не было страшно. Он стоял под навесом, слушал шум ливня, и сердце его всему вопреки полнилось счастьем. Он взял Валюшкину руку в свои шершавые ладони и не сжал ее, а держал осторожно; от маленькой крепкой руки шло тепло; он никогда раньше не знал, что держать девичью руку — это так приятно.