– Человек прежде всего животное…
Относительно моего друга, доктора Клейста, я не буду спорить, но, припоминая свои чувства, могу сказать, положа руку на сердце, что доктор Клейст не только «прежде всего животное», но и после всего животное. Много людей изживают век в потемках, но кто раз увидел свет, тот его не забудет. Мне теперь смешно вспомнить те мысли, которые меня занимали до рокового момента. Как все молодые люди, я смотрел на женщин очень просто и очень определенно. Тут не было никаких сомнений, а действительность только подтверждала эту дешевенькую мудрость. Я вижу целый ряд красивых женских лиц… вижу эти взгляды, которые зажигают кровь, вижу эту интригующую своей таинственностью обстановку разных приключений, а в результате одно: все женщины повторяют друг друга, как и мы, мужчины; красота этих женщин исчезает сейчас же, как только прикоснешься к ней.
Да… Но есть другой мир, и вот в этот таинственный, необъятный мир заглянул ослепленный Платон Казарин, заглянул ослепленный, уничтоженный, сконфуженный. А в центре этого мира стояла она, Агния Ефимовна, о которой я даже не мог сказать, хороша она или дурна, красива или некрасива, а только чувствовал, что я не могу больше жить без нее. Меня охватывала непонятная робость, когда я встречался с ней, и только потом я припоминал, что я должен был говорить и как держать себя. Да, у меня была тайна в душе, которой никто не подозревал, и я был глубоко счастлив этим одиночеством. Других женщин больше не существовало, и я мог только удивляться самому себе, что когда-то целовал холодные щечки Агнии Ефимовны и что потом объяснялся с ней. Она тогда вышла с заплаканными глазами, потом убежала от меня, потом этот подавившийся швейцар… Да, тогда стоило протянуть руку… а теперь я был счастлив уже одним тем, если мог, хотя издали, видеть ее. Да, я преследовал ее с ловкостью сыщика, а когда встречался, не знал, что говорить.
Величайшим наслаждением для меня было сидеть в той комнате, где была она, и чувствовать каждою каплей крови ее близость. А она, по-прежнему, точно не замечала меня, или в моем присутствии смотрела на мужа влюбленными глазами. Мне было смешно вспоминать глупую болтовню пьяного дяди. К капитану я относился как-то равнодушно, точно он составлял жалкую песчинку, случайно прильнувшую к подолу ее платья. Да и что такое капитан… Она одна наполняла собой все, и у меня холодело на душе, когда наши глаза встречались. Черт возьми, Платон Казарин умел любить!..
– У тебя, брат, на чердаке того… – говорил мне мой друг, доктор Клейст, и повертывал пальцем около своего лба, – не совсем в порядке. Я позволяю себе это говорить, потому что считаю тебя своим лучшим другом…