– Довольно! – протестовала Анна Гавриловна. – Дальше все известно…

– Нет, уж позвольте, Анна Гавриловна, – возмущался Иван Васильевич, увлекаясь рассказом Антона все больше. – Продолжай, Антон…

– Да, жмется эта Танька, коленкой меня толкает и шепчет: «А вы бы мужчин наших угостили… Они пиво пьют». Конечно, я сказал лакею, чтобы дали пива этим подлецам. Черномазые, носатые, глаза как угли – страшно смотреть, одним словом. Я еще думаю про себя: «Разорвут они Пищалкина, как кошку», потому что он уж начал обнимать и целовать свою головешку. Да… Только смотрю я, а в соседний номер лакеи и тащат целых три ящика пива. Вот так хороши «мужчины»… Я нарочно ходил посмотреть, как они пьют – настоящие черные тараканы или компот из чернослива. Ну, а у нас шампанское рекой льется, какие-то жиды на цимбалах зажаривают… Виноват, забыл: когда я спросил пива мужчинам, Таня поблагодарила меня ногой. Видишь, Тэночка, я ничего не скрываю. Дальше – больше… Пищалкин совсем разошелся и, смотрю, сидит уже с двумя головешками: одну обнимает, другую целует. И меня, признаюсь, начало подмывать… Думаю, что же, жена ничего не узнает – так и думаю, вот до чего напился, а интересно, как это белокурые цыганки любят… Начинаю на эту тему заговаривать, Таня смеется и говорит мне: «А видел цыгана, который басом пел? Это мой муж… Смотри, достанется нам обоим». А цыганище, я вам скажу, невероятный, прямо монумент… Как быть?.. Я то-ce, а Таня только головкой качает и этак легонько вздыхает. Жаль мне, говорит, тебя, уж очень хороший барин… Я настаиваю… Хорошо, говорит, есть еще одна штука, чтобы нам с тобой наедине встретиться… Одна цыганка у нас родила недавно, бедная такая цыганка – вот хочешь быть кумом? А там все устроим… Понимаете, у меня столбы в голове ходят – готов весь фараонов хор окрестить. Она, то есть Таня, опять благодарит меня ногой… Смотрю, а тут уж какая-то беззубая старушонка около меня вертится, тоже головешка головешкой. Ну, на ризки и выклянчила… Только я ей наличными отдал, а как эти ризки в счет попали – не умею сказать. Да… Я ничего не скрываю, Тэночка. Хорошо… Только, смотрю, уж совсем светло… Хвать, а Пищалкина и след простыл. Вот так приятель: завести завел да и бросил. А в дверях этот цыганище, муж Тани, стоит и какие-то ей знаки делает… Дальше уж я плохо помню, да и не интересно: уплатил по счету, лакей довел меня до извозчика… одним словом, одна грусть получилась.

Наступила пауза. Решающий голос принадлежал Анне Гавриловне, но она хранила гробовое молчание, опустив глаза.