– Дядя, ведь это ужасно! – возмущалась Анна Федоровна. – Отчего же это?

– Отчего? От современности, братец ты мой… И при этом дрянь народ. Да вот хоть я, – разве я человек? Тоже дрянь… Какие еще мои года, всего пятьдесят с хвостиком, а у меня уж поясница к ненастью болит, зубы выпадают. Одним словом, дрянь… А вон прадедушка Асаф Парначев…

Присутствовавший при этом разговоре Семен Васильевич сделал нетерпеливое движение, но удержать старика была трудно.

– Ты его не помнишь, Сенька? Впрочем, что же я говорю, когда он умер еще до твоего появления на свет. Да, вот это был человек, Анюта. И не человек, а прямо герой. Хоть сейчас на памятник ставь. Ему уже было девяносто лет, когда я его знал, а он и лето, и зиму спал в саду, на открытом воздухе. И все зубы до одного целехоньки… Он еще суворовской закалки был. А кончил… Всю жизнь никогда не лечился, а тут под старость желудок старику стал изменять. Вот он и придумал себе лекарство… Вотчина была большая, вот он и набрал себе тридцать баб-кормилок и целый год женским молоком питался.

– Фу, какая гадость… – возмущалась Анна Федоровна.

– Для обыкновенного человека это гадость, а Асаф Парначев был герой. Он потом француза из России выгонял, а из Заозерска хотел устроит крепость.

Род Парначевых тоже шел «на перевод». Мужчины быстро вымирали, спиваясь с круга. Так спился старший брат Семена Васильевича, потом двое дядей, три племянника и даже одна племянница. Над семьей висело что-то роковое. Анна Федоровна слушала эти рассказы с ужасом, что она и сама могла спиться, попав в этот заколдованный круг,

Пребывание в Заозерске было прервано телеграммой сестры Варвары Васильевны. Она извещала, что перевезла Настеньку из Парначевки в Петербург, и что девочка больна тифом. Семен Васильевич даже изменился в лице, пробегая эта немногие строки, и телеграмма у него дрожала в руках, как помертвевший осенний лист. Анна Федоровна тоже встревожилась, точно была в чем-то виновата.

– Э, вздор! – успокаивал Захар Ильич. – Ребятишки уж так созданы, что постоянно хворают… Отлежится, даст Бог. Остались бы еще погостить…

– Нет, дядя, нам пора… – рассеянно повторил Семен Васильевич, весь поглощенный мыслью о больной девочке. – В другой раз приедем… Как-нибудь летом.

Молодые сильно волновались весь обратный путь в Петербург. Семен Васильевич отмалчивался, а Анне Федоровне казалось, что он сердится, и сердится именно на нее. Надо же было случиться, чтобы девочка захворала ни раньше ни позже…

– Ведь она и раньше хворала? – спрашивала Анна Федоровна, точно подыскивая самой себе оправдание.