Болезнь Настеньки через три дня совершенно определилась. Кризис миновал благополучно. Выздоровление наступило быстро, как это бывает только у детей. Семен Васильевич уходил на службу и возвращался домой только к обеду. Анна Федоровна большую часть дня оставалась дома одна и постепенно входила в роль молодой хозяйки. Варвара Васильевна приходила только проведать время от времени племянницу, и Анна Федоровна постепенно вводила свои порядки. Мерка для воспитания Настеньки была готова, – Анна Федоровна при каждом нерешительном случае вспоминала собственное детство. Она действовала с мягкой настойчивостью и не принимала возражений. Например, Настенька не была приучена каждое утро чистить зубы, умываться холодной водой, самой одеваться и самой прибирать свои игрушки. Собственно, виновата была няня Гавриловна, видевшая в Настеньке «рожоное дворянское дите». Необходимо было воевать с этой выжившей из ума старухой, и Анна Федоровна была рада, что ни разу не погорячилась и не вышла из себя, а делала по-своему, с мягкой настойчивостью опытной в таких мелочах женщины.

Но был один пункт, где всякая логика была бессильна и Анна Федоровна чувствовала себя безнадежно чужой. Это было для нее самым больным местом. Именно, девочка была страстно привязана к отцу, хотя он решительно ничего не делал для того, чтобы вызвать такое чувство. Даже напротив, он держал себя с дочерью строго и взыскательно. Но достаточно было одного его слова, чтобы Настенька вся расцвела. Она была готова для отца сделать все, потому что весь ее детский мир помещался в нем одном. Конечно, по-своему Семен Васильевич очень любил дочь, но никогда не баловал. Пред Анной Федоровной стояла непроницаемая тайна детской любви, и она напрасно ломала свою голову над ее разгадкой. Раз уже она испытала ревнивое чувство и теперь отгоняла его, как заразу. Собственно, к ней Настенька относилась безучастно и принимала ее ласки, как сытый человек свое кушанье.

– Настенька, ты все-таки любишь меня? – спрашивала Анна Федоровна.

– Не знаю, мама…

Это детское «не знаю» являлось каким-то роковым порогом, отделявшим мачеху от падчерицы. В существовании его Анна Федоровна не могла обвинять даже старую Гавриловну. Эта любовь к отцу заслоняла все и служила проявлением какого-то темного органического чувства. Из-за него смутно обрисовывалась тень другой женщины, женщины-матери, которой всецело принадлежали эти детские чувства.

VII

Прошло полгода. Время делает свое дело. Жизнь Парначевых вошла в свою колею. Семен Васильевич, возвращаясь каждый день домой со службы, чувствовал себя бессовестно счастливым. Свое гнездо было восстановлено. Некоторые недоразумения, возникавшие вначале из-за девочки, давно улеглись, и все пришло в порядок, а именно последнее Семен Васильевич ценил в жизни больше всего. Из этого принципа он понемногу раззнакомился даже со старыми приятелями, с которыми завязал дружбу во время своего вдовства. К чему гости, когда они вносят в правильно поставленную жизнь беспорядок… Достаточно было новых родственников, которые, по крайней мере, умели себя держать и в своих родственных отношениях отбывали какую-то повинность. Анна Федоровна тоже не любила гостей и, в виде развлечения, позволяла себе только редкие выезды в театр. Сказывался эгоизм счастливых людей.