– Может, найдутся… Спасибо тебе. Сама-то не из крестьян? Простецкая-то.

– Из крестьян, откуда же. Поискать надо сынов-то…

Егор встал и вышел из избы.

Медленно прошел по сеням… Остановился около уличной двери, погладил косяк, гладкий, холодный. И прислонился лбом к этому косяку и замер. Долго стоял так, сжимая рукой косяк так, что рука побелела. Господи, хоть бы еще уметь плакать в этой жизни – все немного легче было бы. Но ни слезинки же ни разу не выкатилось из его глаз, только каменели скулы и пальцы до отека сжимали что-нибудь, что оказывалось под рукой. И ничего больше, что помогло бы в тяжкую минуту – ни табак, ни водка – ничто, все противно. Откровенно болела душа, мучительно ныла, точно жгли ее там медленным огнем. И еще только твердил в уме, как молитву: «Ну, будет уж! Будет!»

Егор заслышал в избе шаги Любы, откачнулся от косяка, спустился с низкого крылечка… И скорым шагом пошел по ограде, оглядываясь на избу. Был он опять сосредоточен, задумчив. Походил вокруг машины, попинал баллоны… Снял очки, стал смотреть на избу.

Вышла Люба.

– Господи, до чего же жалко ее стало, – сказала она. – Прямо сердце заломило.

– Поехали, – велел Егор.

Развернулись… Егор последний раз глянул на избу и даванул на железку.

Молчали. Люба думала о старухе, тоже взгрустнула.

Выехали за деревню…

Егор остановил машину, лег головой на руль и крепко зажмурил глаза.

– Чего, Егор? – испугалась Люба.

– Погоди… постоим, – осевшим голосом сказал Егор. – Тоже, знаешь… сердце заломило. Мать это, Люба. Моя мать.

Люба тихо ахнула.

– Да что же ты, Егор? Как же ты?..

– Не время, – зло почти сказал Егор. – Дай время… Скоро уж. Скоро.

– Да какое время, ты что?! Развернемся!

– Рано! – крикнул Егор. – Дай хоть волосы отрастут… Хоть… на человека похожим стану.

Егор включил скорость, и поехали опять.