Отяжелевший Златобрюх Извечный еще немного погреется на теплом песке и начнет свое первое после длительного перерыва восхождение к Зеленому Камню. Несколько раз на полпути к цели сорвется. Достигнув Камня, станет на его вершине, чтобы осмотреться: покачивающийся от истощения, с поблекшей в темноте и в сырости чешуей, которая вдруг напомнит потускневшие, схваченные окисью монеты былых веков и народов. Глядит извечный Страж Времени вокруг: на высокий желтый берег, обрывающийся к успокоившемуся морю, на выпуклую глянцевую акваторию залива, на серый хаос мыса, холмистую степь, начинающуюся сразу же за нагромождением камней, уходящую к вулкану, несущую на своих седеющих волосах серебристую бабочку — озеро Актуз, из-за которого доносится сладкий запах молока, молодых цветов, свежевзрыхленной земли, дух человеческого жилья...

Видит владыка: за время его зимнего сна ничего не изменилось.

Мир пребывает все в том же покое и гармонии. Нетленен он и прекрасен. Вечен мир.

ВСТРЕЧА

ВСТРЕЧА

Давний и, как показалось, хорошо когда-то знакомый, но позабытый дух проникал в город. Он толкал Олисаву в грудь. Проникал в легкие, солоноватой свежестью наполнял все его существо. Особенно ощутимым дух этот бывал по утрам. Выходил Владимир на улицу — у него плавно и легко кружилась голова. Он упивался чудесным веянием... В эти мгновения его всякий раз охватывало предчувствие чуда. Сразу вспоминалось приятное, которого в жизни было немало. Ему — вперемежку с воспоминаниями — рисовалось счастливое будущее. Он забывался, но не надолго, потому что сразу же на смену прекрасным картинам былого приходило осознание того, что совсем недалеко от города, считай, под этим же небом, на краешке земли в Красных Кручах умирал его отец, которого по давней привычке все кличут Вовка Олисава. Сердце схватывало холодно и болезненно. Такие утра, их нежную радость отец — пятидесятидевятилетний, одинокий, — наверное, уже не ощущает. Глядя на солнечный, раздвигающийся во времени и пространстве мир, он, может быть, его и видит, но во всей полноте уж не воспринимает. Оконце, в которое этот свет проникает, оконце души отца затягивается все гуще, словно пылью. И скоро, видно, погаснет оконце... Боль этого понимания становилась для сына невыносимой. И если бы не песня, которую за собой влекла эта боль, песня, которую любила бабка Лукерка, песня, которая начинала звучать и в нем, сыне, не знал бы Владимир Владимирович, как переживет горе утраты:

Утро было золотым. И утренний воздух — тот, ставший по-новому памятным дух — позвал и повел Олисаву. И чем ближе он подъезжал к морю, тем увереннее понимал: это воздух моря.