— Входи к нему как ни в чем не бывало... Он спокоен, — вместо приветствия сказал старый лекарь и пошел на крыльцо первый.

Олисава на задрожавших ногах двинул следом, рассеянно кивая каким-то вроде бы знакомым двум дедам в белых больничных то ли халатах, то ли куртках.

Отец лежал в отдельной узкой с небольшим окном палате. Койка солдатская, рядом стул, тумбочка, на ней кружка с водой.

— Привет! — улыбнулся отец желтозубо и кашлянул. Эти звуки — слов и кашля — были такие слабые, такие не его, Вовки Олисавы, что сын побоялся ответить, побоялся рот раскрыть, чтобы вместе со словами не вылетели рыданья. Он подошел к отцу, наклонился и легко пожал его мальчишески узкую, без единой мозоли прохладную ладонь. Потом поцеловал отца в губы.

— Ну, как там?! — спросил отец.

Владимир опустился на стул; лицо оказалось в тени, и это его устраивало: если что, отец не заметит.

— Там все в порядке. Веснушка ходит в школу.

— Натка... Как там она? Как жизнь у вас?

— Живем себе, работаем.

— У свата давно был?

— Под Новый год ездил, кабана кололи.

— Должно, отсеялся только, пропашные как раз, — озабоченно проговорил Вовка.

У Олисавы схватило горло. Он снова сцепил зубы.

— Всей бы плюсной сейчас, — прошептал Вовка, — по землице пройтись...

«Надо перевести разговор на другое».

— Может, купить чего, батя?

— Что ты имеешь в виду, сынок? — повернулся лежавший навзничь Вовка.

— Что любишь? — продолжал Олисава.

— Еды мне тут хватает, да к тому ж в последнее время я почти что и не того... Мне еда теперь без надобности. Ты мне, сынок, костюм купи, рубаху, на ноги чего. Нового у меня нету, все ношеное, а Мария говорит, что надо в новом... Галстук не надо. Я не люблю их, эти галстуки.

— Кто говорит?! — прошептал Олисава.