Так объехал карлик бóльшую часть Европы и откладывал деньги, пел серебряным евнушьим дискантом, и в немецких театрах публика ела бутерброды, а в испанских – засахаренные фиалки. Мира он не видел. В памяти у него остались только: все та же безликая бездна, смеющаяся над ним, а затем – после спектакля – тихий, мечтательный раскат прохладной ночи, которая кажется такою синей, когда выходишь из театра.

Вернувшись в Лондон, он нашел нового партнера – фокусника по имени Шок. У Шока был певучий голос, тонкие, бледные, как бы бесплотные руки и каштановый клин волос, спадающий на бровь. Он напоминал скорее поэта, нежели фокусника, и фокусы свои показывал с какой‐то нежной и плавной печалью, без суетливой болтовни, свойственной его ремеслу. Картофельный Эльф ему смешно прислуживал, а под конец с радостным воркующим возгласом появлялся в райке, хотя за минуту до того все видели, как фокусник его запирал в черный ящик, стоявший посреди сцены.

Все это происходило в одном из тех лондонских театров, где появляются и акробаты, реющие в звенящем трепете трапе<ц>ий, и иностранный тенор с народными песнями, и чревовещатель, и велосипедисты, и неизменный, мягко шаркающий по сцене клоун-эксцентрик в крошечном котелке и в жилете до полу.

2

За последнее время Фред как‐то помрачнел. Все чихал, беззвучно и грустно, как японская собачонка. По целым месяцам не испытывая влечения к женщине, девственный карлик переживал изредка пронзительные приступы одинокой любовной тоски, которые проходили так же внезапно, как и вспыхивали, – и снова, на время, он не замечал ни голых плеч, лоснящихся за бархатным барьером, ни маленьких акробаток, ни танцовщицы испанской, чьи черные шелковые ляжки обнажались на миг, когда при быстром кружении всхлестывал оранжевый пух ее кудрявых исподних воланов, чтобы снова томно опасть.

– Карлицу бы тебе, – задумчиво сказал Шок, привычным мазком вынув серебряную монету из уха карлика, который отмахнулся согнутой ручкой, словно сгонял муху.

И в эту ночь, когда, после своего номера, Фред в пальтишке с бархатными отворотцами, почихивая и урча, семенил за кулисами по тусклому коридору, – на вершок открывшаяся дверь внезапно плеснула веселым светом и два голоса позвали его. Это были Зита и Арабелла, сестры-акробатки, обе – полураздетые, смуглые, черноволосые, с длинными переливчатыми глазами цвета павлиньей шеи. В комнате был беспорядок, театральная и трепетная пестрота, запах духов. Черный обруч модной шляпы, поблескивая золотистыми спицами, скрывал угол зеркала, и косой отсвет лампы качался в ртутной глубине. На подставке валялись пуховки, гребни, граненый флакон с резиновой грушей, шпильки в коробке из‐под конфект, роза, пурпурные сальные палочки грима.