На следующий день Фред проснулся спозаранку, сполз с плюшевого дивана, без труда отыскал туалетную комнату, хотя впервые был в этом доме, и, пофыркав в горячей воде, вернулся в гостиную, поговорил с золотыми рыбками и потом, тихо чихнув, примостился, как мальчик, на широком подоконнике.

Тающий прелестный туман омывал серые крыши. Где‐то вдали открылось чердачное окно, и стекло поймало блеск солнца. Свежо и нежно пропел автомобильный рожок.

Фред думал о вчерашнем. Странно спутывались смеющиеся голоса акробаток и прикосновения душистых, холодных рук госпожи Шок. Его сначала обидели, потом приласкали, – а был он очень привязчивый, очень пылкий карлик. Помечтал о том, что когда‐нибудь спасет Нору от сильного грубого человека, вроде того француза в серебряных блестках. Некстати вспомнилась ему пятнадцатилетняя карлица, с которой он где‐то выступал вместе. Карлица была востроносая, больная, злющая, и пахло от нее чем‐то кисленьким. Публике ее представляли как невесту Фреда, и он, вздрагивая от отвращения, должен был танцевать с нею тесный танго. Чувствовал себя маленьким животным, которого можно унижать как угодно.

Опять одиноко пропел и пронесся рожок. Туман над нежной лондонской пустыней наливался солнцем.

К восьми часам комнаты ожили: фокусник, рассеянно улыбаясь, ушел из дома, а куда – неизвестно; запахло в столовой жареным салом, лежащим прозрачными ломтиками под горячими пузырями яичницы, и – небрежно причесанная, в халате, расшитом парчовыми подсолнухами, – появилась госпожа Шок.

После завтрака она угостила молчаливого Фреда пахучей папиросой, кончик которой был обтянут алым лепестком вместо мундштука, – и, прикрыв глаза, заставила его рассказывать, как живется ему.

В таких случаях голосок Фреда становился чуть басистее, говорил он медленно, подбирая тщательно слова, и эта неожиданная степенность слога, странно сказать, шла к нему. Наклонив голову, сосредоточенный и упругий, он бочком сидел у ног Норы, которая полулежала на плюшевом диване, обнажив острые локти заломленных рук. Карлик, досказав свое, умолк, но все еще поворачивал туда-сюда ладошку, словно продолжал тихо говорить. Его черный пиджачок, наклоненное лицо, мясистый носик, желтые волосы и пробор до макушки неясно умиляли Нору. Щуря продолговатые, темные глаза, она старалась представить себе, что это сидит не карлик, а ее несуществующий сын, и рассказывает, как его обижают в школе. Протянув руку, Нора легко погладила его по голове, и в то же мгновение, по непонятному сочетанию мыслей, ей померещилось другое – мстительное и любопытное.