Она была дочь почтенного художника, писавшего только лошадей, пятнистых псов да охотников в красных фраках, – и до свадьбы жила в Чельси, восхищалась дымными закатами над Темзой, рисовала, посещала нелепые собрания, на которых бывала туманная лондонская богема, – и там‐то отметили ее призрачные глаза тихого, тонкого человека, который говорил мало и еще никому не был известен. Подозревали, что он лирический поэт… Нора стремительно и неловко им увлеклась, поэт рассеянно обручился с нею, а в первый же день после свадьбы объявил с печальной улыбкой, что стихов он писать не умеет, – и тут же, во время разговора, превратил старый будильник в никелевый хронометр, а хронометр в крошечные золотые часики, которые Нора и носила с тех пор на кисти. Она понимала, что фокусник Шок все‐таки поэт в своем роде, но только никогда не могла привыкнуть к тому, что он ежеминутно, при всех обстоятельствах жизни, проявляет свое искусство. Нора часто прижимала к вискам руки – костлявые, звонкие, с прекрасными продолговатыми ногтями – и спрашивала себя, счастливо ли ей живется. Мудрено быть счастливой, когда муж – мираж, ходячий фокус, обман всех пяти чувств.

4

Она рассеянно стучала ногтем по стеклу банки, в которой несколько рыбок, будто вырезанных из апельсинной корки, пучили глаза, изредка вспыхивая золотистыми плавниками, когда дверь бесшумно открылась и на пороге появился Шок – цилиндр набекрень, каштановая прядь над бровью, – и держал он на руках чью‐то скрюченную фигурку.

– Принес, – со вздохом сказал фокусник.

Нора быстро подумала: ребенок… найденный… подобрал… – Темные глаза ее повлажнели, как будто дохнул кто‐то на них, – и дымчатый румянец выступил на тусклых скулах.

– Усыновить придется… – тихо проговорил Шок, который выжидательно застыл в дверях.

Фигурка вдруг ожила, забормотала, стала стыдливо царапать обеими ручками по крахмальной груди фокусника. Нора взглянула на маленькие ботинки в замшевых гетрах и мгновенно вспомнила про то, что муж выступает вместе с каким‐то карликом. Ощутила быструю дрожь злобы.

– Меня не так‐то легко провести, – сказала она, усмехнувшись в нос.

Фокусник укоризненно взглянул на нее; затем опустил Фреда на плюшевый диван, накрыл его с головой пледом.

– Акробат потрепал, – объяснил Шок и не мог не прибавить: – Гирей хватил. По самому животишке.

И Нора, болезненно сердобольная, как многие бездетные женщины, почувствовала такую жалость, что чуть не расплакалась. Она принялась нянчиться с карликом, накормила, дала портвейну, душистым спиртом натерла ему лоб, виски, детские впадины за ушами.