Кажется, мы сделали все, что нужно было, а между тем, шагая из угла в угол, я с каким-то виноватым видом поглядывала на свои приборы.

Андрей позвонил: «Как дела?» – и я сказала, что плохо.

– Ответа нет. Передача должна состояться сегодня.

– Так что могут прийти и передать?

– Вот именно.

Андрей помолчал.

– А ты их не пускай. Запри дверь и притворись спящей.

– Ох, хоть ты пощади, – сказала я с тоской. – Честное слово, не до шуток.

Он пробормотал что-то вроде: «Ну, ладно, сейчас», – и повесил трубку.

Вероятно, это было самовнушение, но каждые четверть часа я ловила себя на том, что стою у окна, уставясь на пустые рыбтрестовские бочки, которые по-прежнему с каким-то ожидающим видом стояли на институтском дворе. Надеялась ли я в глубине души, что эта тара исчезнет, если я стану так упорно смотреть на нее? Не знаю. Тара не исчезала, и ответа не было, хотя хозяйственник, которому я позвонила в Наркомздрав, обещал, что комиссия ровно через час представит свои соображения наркому.

В дверь постучали, и вошел, к моему изумлению, Андрей – спокойный, свежевыбритый, веселый, с туго набитым портфелем, который он осторожно поставил на стол, как будто в этом стареньком портфеле находилось то, что, безусловно, могло помочь нашей «обороне».

– Вот видишь, даже и не спрашиваешь, – с досадой сказал он. – Я же тебе сказал: запрись и никого не пускай.

– Андрей, полно дурачиться. Лучше посоветовал бы, что делать.

Он задумчиво поцеловал меня.

– А есть надежда, что нарком отменит приказ?

– Конечно есть.

– Значит, главное – выиграть время?

Я не успела ответить. В дверь постучали, и на пороге появился Кочергин – бравый, воинственный, с торчащими усами, но несколько смущенный, – очевидно, не был вполне убежден, что наука должна помогать промышленности, тем более что вследствие этой идеи он лишался целой трети подвластной ему территории.

– Разрешите приступить, Татьяна Петровна?

Я закричала: