– Нет, не разрешаю!

– Виноват… Но Валентин Сергеич… Я понимаю, конечно, что вы волнуетесь. Но Валентин Сергеич лично позвонил мне…

– Лично он никак не мог позвонить, – сказал Андрей.

– То есть как это не мог-с?

– Очень просто. Это не в его стиле.

Уж не знаю, действительно ли солгал Кочергин, или слово «стиль» произвело на него такое сильное впечатление, но он онемел, выставив усы и хлопая глазами.

– Виноват… С кем имею честь? – спросил он, хотя превосходно знал, с кем имеет честь, потому что Андрей часто заезжал за мной после работы. – Насколько мне известно – супруг-с?

– Да, супруг.

– Стало быть, не имеете прямого отношения?

– Ну, это как сказать! Вот вы, например, женаты?

– Да-с.

– А дети? Есть дети?

– Позвольте, при чем тут дети?

– То есть как это при чем дети? Если у вас есть дети, следовательно, вы имеете к своей жене отнюдь не косвенное, а самое прямое отношение. Почему же вы отказываете в этом мне? На каком основании, черт побери, – сквозь зубы спросил он, подступая к завхозу, – вы требуете, чтобы мы с женой находились не в прямых, а в косвенных отношениях?

Бог весть, что почудилось Кочергину в этих обвинениях, – очевидно, нечто политическое, потому что он сильно побледнел и прежде бодро торчавшие усы как-то повисли.

– Да я, собственно, ничего, – пробормотал он. – Я – что же! Но Валентин Сергеич звонил, в этом я вас клятвенно заверяю…

Мы неодобрительно помолчали, и Кочергин откашлялся и вышел.

Пока Андрей, хватаясь за живот от хохота, валялся на диване, я снова позвонила в Наркомздрав.

– Заместитель наркома на докладе, – беспечно ответила секретарша, и снова тоже беспечно: – На докладе.

– Андрей, перестань, тебе станет дурно.