– Ох да. Уже тошнит. Ну и болван!

– Но что же делать?

– Что делать? Где ключ?

Я достала ключ.

– Так. – Он запер дверь. – И так. – Он взялся за край письменного стола и одним махом подвинул его к двери. – Ну-ка, помоги!

– Андрей!

– Давай, давай! Потом будешь разговаривать. Сама говоришь, главное – выиграть время.

У него были сумасшедшие, широко открытые глаза, и я немного испугалась, когда, выстроив у двери баррикаду, в которую вслед за столом вошла вертящаяся этажерка и маленький, но очень тяжелый несгораемый шкаф, он крупными шагами прошелся по разгромленному кабинету.

– Ты думаешь, я сошел с ума? Нет, просто надоели эти скоты, которые мешают жить и работать! Надоели карьеристы, доносчики, лицемеры! И знаешь, кто виноват в том, что они командуют нами? Мы! Мы слишком вежливы, мы обходим скользкие места, мы боимся говорить правду. Мы терпим и учим других терпеть, а они тем временем действуют – и решительно, умело!

– Знаешь что, не кричи. Они – за стеной. Почему ты все время хватаешься за портфель? Ты принес бомбу?

– Нет, пиво. И бутерброды. Взял в буфете, не успел пообедать. Хочешь?

В дверь постучали, и, оставив пиво, он ринулся вперед с таким видом, что Крамов, если бы это был он, оказался бы в рискованном положении. Но это был институтский служитель Половинкин. Час тому назад он приходил, чтобы позвать меня на конференцию, о которой я совершенно забыла.

– Татьяна Петровна, разрешите?

– А в чем дело, Илья Терентьич?

– Вас просит директор.

– Вы сказали ему, что я больна?

– Докладывал. Настоятельно просит.

– Пошли его к дьяволу, – с полным ртом прохрипел Андрей.

– Молчи… Я не могу, Илья Терентьич. Занята и больна.

– Хорошо, передам. Между прочим, Валентин Сергеич просил передать, что все собрались и ждут только вас.