Медсестра заметила у него на подбородке капли слюны и отстраненно, как смахивают пыль со стола, вытерла ему подбородок.

— Фрейд, которого мы оба знали, — сказал я, — спас Венскую государственную оперу.

— Вена! — воскликнул Арбутнот. — Вена полна евреев! — крикнул он.

— В Мэне их тоже больше, чем раньше, — поддразнил его Фрэнк.

— В Лос-Анджелесе тоже, — сказал я.

— Во всяком случае, я умираю, — сказал Арбутнот. — И слава богу!

Он подписал лежащие у него на груди документы, и его адвокат протянул их нам. Вот так это и произошло: в 1965 году Фрэнк купил «Арбутнот-что-на-море» и двадцать пять акров мэнского побережья.

— За гроши, — как потом скажет Фрэнни.

На лице Арбутнота цвело разлапистое пятно почти небесной голубизны, а его уши рдели алым и лиловым, словно присыпанные старомодным фунгицидом. Казалось, исполинский грибок поедает Арбутнота изнутри.

— Подождите минутку, — сказал он нам, когда мы уже собрались выходить, и слова булькающим эхом отдались у него в груди.

Нянечка снова поправила ему подушки; адвокат резко захлопнул атташе-кейс; кондиционеры нагоняли в номер такой холод, что нам с Фрэнком казалось, будто мы в гробнице, в венской Kaisergruft, где покоятся бессердечные тела Габсбургов.

— Каковы ваши планы? — спросил нас Арбутнот. — Что вы собираетесь там сделать?

— Это будет тренировочный лагерь коммандос, — сказал Фрэнк Арбутноту. — Для израильской армии.

Я заметил, как губы адвоката скривились в улыбке; это была особая улыбка, которая заставила потом нас с Фрэнком посмотреть в документах, которые нам там вручили, фамилию адвоката. Адвоката звали Ирвинг Розенман, и, хоть он и был из Лос-Анджелеса, мы с Фрэнком были твердо уверены, что он еврей.

Старый Арбутнот не выдавил из себя улыбки.

— Израильские коммандос? — переспросил он.

— Ра-та-та-та! — сказал Фрэнк, изображая пулемет.

Нам показалось, что Ирвинг Розенман сейчас бросится на кондиционеры, чтобы не рассмеяться.