Лилли предложила назвать собаку Юнг.

— Что? Этот предатель! Этот антисемит! — запротестовал Фрэнк. — Где это слыхано, чтобы существо женского рода называли в честь Юнга? — спросил Фрэнк. — До такого мог бы додуматься только Юнг, — возмущенно сказал он.

Тогда Лилли предложила назвать собаку Стэнхоуп — в знак своей любви к четырнадцатому этажу. Отцу понравилась идея назвать собаку-поводыря в честь отеля, но он предпочел назвать собаку в честь отеля, который ему действительно нравился. И тогда мы все согласились, что будем звать собаку Захер. Фрау Захер, в конце концов, была женщиной.

У Захер была одна-единственная плохая привычка: класть морду на колени отцу каждый раз, когда тот садился есть, но отец потакал ей, так что скорее это была плохая привычка отца. В остальном Захер была образцовым поводырем. Она не бросалась на других животных и, значит, не волочила за собой отца неизвестно куда; ум ее особенно проявлялся в обращении с лифтами: она блокировала дверь своим телом, чтобы та не закрылась, пока отец входит в лифт или выходит. Захер лаяла на швейцара в «Сент-Морице», но в основном вела себя очень дружелюбно, разве что сторонилась прочих пешеходов. Это были дни, когда в Нью-Йорке не требовалось убирать за своими собаками на улице, так что отец был свободен от этой унизительной процедуры, которую, как он и сам понимал, практически не мог бы осуществить. Между прочим, отец боялся принятия этого закона задолго до того, как о нем заговорили.

— Я хочу сказать, — говорил он, — что если Захер наложит кучу посреди Сентрал-Парк-Саут, как, по-вашему, я должен эту кучу найти? Достаточно неприятно подбирать дерьмо за собакой, но если ты к тому же его и не видишь, это вообще невероятно тяжко. Я не буду этого делать! — кричал он. — Если какой-нибудь добрый гражданин-законник только попробует заговорить со мной об этом, только предположит, что я несу ответственность за собачьи испражнения, думаю, я воспользуюсь своей битой!

Но пока мой отец от этого был свободен. К тому времени, когда они приняли закон о собачьем дерьме, мы уже не жили в Нью-Йорке. В хорошую погоду Захер и отец ходили на прогулку без сопровождения, они прогуливались между «Стэнхоупом» и Центральным парком, и мой отец мог позволить себе не видеть собачье дерьмо.

В квартире Фрэнка собака спала на коврике, лежавшем между моей и отцовской кроватями, и порой в полудреме я задумывался, кому снятся сны — Захер или отцу.

— Итак, тебе снился «Арбутнот-что-на море», — скажет Фрэнни отцу. — А что еще нового?

— Нет, — сказал отец. — Это бы не старый сон. Я хочу сказать, что в нем не было вашей матери. Мы не были опять молоды, или что-то в этом роде.