Я поступил в аспирантуру и хорошо справлялся, но у меня имелась проблема со страхом сцены – я не мог высказываться в аудитории. Я признался в этом одному из моих преподавателей, а также рассказал ей немного о моей истории. Она порекомендовала мне сходить к ее коллеге-психиатру. Мне казалось, я двигаюсь вперед в своей жизни. В аспирантуре я узнал достаточно, чтобы смотреть на терапию свысока – на терапию, которая, как я думал, помогла мне, – и считать ее не внушающей уважения с научной точки зрения. Терапевтический альянс мужа и жены специализировался в области социальной работы, а новый человек был психиатром. Хотя я сам в тот момент проходил подготовку по профессии социальный работник, я уловил и сомнения представителей данной профессии в своей самоценности, и взгляд на нее в неофициальной иерархии специальностей в области ментального здоровья.

В происходившем далее не было вины психиатра. Сразу после нашей первой встречи он слег с серьезным заболеванием, приковавшим его к постели на несколько месяцев. По возвращении он выглядел слабым и болезненным. В своем кабинете на двадцать третьем этаже психиатр сидел между мной и окном. У меня случилась полноценная паническая атака прямо во время нашей консультации; было такое чувство, словно что-то вытаскивало меня прямо из того окна. Ужасное состояние, худшее из всего, что я помню, и повторялось оно с тех пор после каждой сессии в течение трех лет. Я пытался оплакивать смерть матери, но не ощущал себя в безопасности; я испытывал лишь панику – не горе.

Это так называемая ятрогенная проблема – проблема, спровоцированная лечением. Возможно, если бы психиатр не заболел или если бы он не был столь мягким и робким, я бы испытывал чувство безопасности. Но нет, я ощущал себя некомфортно в присутствии специалиста. При этом относился к нему с уважением и даже с любовью. В остальном моя жизнь протекала довольно неплохо. У нас уже родились дети, и я обнаружил, что являюсь хорошим отцом. Успешно проходил обучение в аспирантуре и начал получать удовольствие от своей работы. Однако каждую неделю, убежденный в своей обреченности, я умирал от страха в кабинете психиатра. Моя фобия разрасталась; вскоре я уже не мог подниматься ни в какие высокие здания или переходить через мосты.

Вероятно, это помогло мне, так сказать, сосредоточить мою депрессию в одном симптоме и позволило жить дальше. Конечно, терапия не должна так работать. Кроме того, эти еженедельные приступы чистого ужаса разъедали мою самооценку, заставляя думать, будто внутри меня находится неподконтрольный мне демон. Сегодня мне кажется невероятным, как психиатр и я сам разрешили тянуться этому так долго. Надеюсь, если бы в аналогичной ситуации я был терапевтом, я бы сказал: «Послушайте, это ненормально. Давайте попробуем что-то еще. Попробуем медикаменты или когнитивно-поведенческую психотерапию, давайте я направлю вас к своему коллеге, чтобы начать терапию с чистого листа».