Инстинкты животных – архаическое наследие?

Может ли считаться дополнительным доказательством, спрашивает Фрейд, сходство, которое можно установить, с одной стороны, между инстинктами животных, которые являются не чем другим, как воспоминаниями о том, что было пережито их предками, и архаическим наследием человека, с другой стороны. Обратив внимание на это сходство, уточняет он, «мы сокращаем разрыв, который из-за человеческого высокомерия предшествующие эпохи создали между человеком и животным. Мы называем инстинктами животных то, что позволяет им сразу действовать в новых жизненных ситуациях, как если бы это была знакомая, давно привычная ситуация. Если эта инстинктивная жизнь животных допускает какое-то объяснение, то оно может быть только таким: они принесли в свое индивидуальное существование весь опыт своего вида, и, таким образом, они сохранили в себе воспоминания о том, что пережили их предки. И у животного, которое мы называем человеком, не может быть иначе. Его архаическое наследие соответствует инстинктам животных, даже если оно отличается своим размахом и содержанием» (р. 196–197).

Неизбежное убийство отца первобытного племени

Опираясь на приведенные выше аргументы, Фрейд снова говорит о своем убеждении, что знание об убийстве отца первобытного племени передается из глубины веков филогенетически: «После этих разъяснений я не боюсь утверждать, что люди особым образом всегда знали, что когда-то у них был отец – родоначальник, которого они обрекли на смерть» (р. 197). Отсюда следуют еще два вопроса. Во-первых, как такое событие, как убийство отца-родоначальника, проникает в архаическое наследие? Для этого требуется, чтобы событие было достаточно важным и повторялось, чтобы оставить травматический след в памяти, как процесс, подобный неврозу. Во-вторых, при каких обстоятельствах это событие может реактивироваться? Фрейд отвечает, что повторение реального события, о котором идет речь, – это побудительный фактор, поскольку это то, что пробуждает забытое воспоминание; таким образом, можно считать, что убийство Моисея, а за ним и казнь Христа, представляют собой события, проявляющие первопричину. Кроме того, к этому добавляется другой аргумент психологического порядка, мы говорим о вытеснении, за которым следует возвращение вытесненного: «Традиция, которая была бы основана только на коммуникации, не имела бы настолько принудительного характера, каким обладают религиозные феномены. К ней прислушивались бы, ее осуждали бы, возможно, ее отклонили бы, как любое новое явление, но она никогда не сумела бы добиться привилегии быть свободной от необходимости подчиняться логической мысли. Вначале она должна подвергнуться вытеснению, стать тем, что находится в бессознательном, прежде чем она сумеет подчинить массы своему господству, как мы это с удивлением и недоумением увидели в религиозной традиции» (р. 198).