Но Марк принял удар на себя.
Именно так делают великие лидеры: они поступают правильно, даже когда —
Его критиковали — он пожимал плечами. У него не было времени на подхалимов и доносчиков. Как и Антонин, он признавал предъявленную ему ошибку и менял мнение. Это была насыщенная напряженная жизнь, но он находил в ней спокойствие, умудрялся даже на походной койке в палатке, вдали от библиотеки, изучать философию.
Он упорно трудился, «с римской твердостью помышляя всякий час»[210], просеивал свои мысли и не отвлекался, выполнял стоящую перед ним задачу с мягкостью и упорством, которым научился у своего героя. Что бы это ни было, он делал все, что мог, вне зависимости, прославят его за это или станут презирать.
«Можно не дать этому никакого признания и не огорчаться душой»[211], — напоминал он себе, услышав неправду или увидев чей-то недостойный поступок. Когда он чего-то хотел, то осаживал себя, превращая желания в камень. Нужно было успеть прежде, чем они прожгли бы его насквозь и он совершил бы то, о чем потом пожалел. Он пытался делать правильный выбор, искать в людях лучшее, ставить себя на чужое место, вести за собой, служа. Марк гордился, что ему не нужно просить об одолжении. И тем, что в любое время на любую просьбу — о деньгах, о совете, о дружеской помощи — он мог быть щедрым.
Среди изобилия, среди интриг Марк
«Безудержная умеренность»[212].
Одно дело — быть просто правителем, другое —
Требуется мужество, чтобы оставаться собой, — мир подталкивает к конформизму. Не только мужество, но и умеренность позволяют быть сдержанными в мире излишеств. Мы дразнимся и насмехаемся над теми, кто избегает удовольствий, которые мы рационализировали, и не предается страстям, которые мы оправдываем в себе.
Выходил ли Марк из себя? Конечно. Немногие лидеры могут утверждать обратное. Но античные историки не сообщают нам о мстительности, мелочности, жестокости или неуправляемости Марка. Его правление не отмечено скандалами, постыдными поступками, коррупцией. Вроде бы довольно низкая планка? Вовсе нет, если вспомнить о тошнотворном списке жесточайших преступлений и бедствий его предшественников и преемников. Вплоть до сегодняшнего дня, кажется, труднее всего найти в мире честного и порядочного человека, занимающего высокий руководящий пост.
Марк обладал хорошим характером. Он понимал, что нрав — то, над чем нужно постоянно работать, что следует совершенствовать. В миг, когда мы перестаем пытаться стать лучше, мы начинаем становиться хуже. После смерти Антонина он продолжал изучать философию. Всю жизнь смиренно собирал письменные принадлежности и занимался даже в преклонном возрасте. Он не хотел прекращать учиться, не хотел перестать становиться лучше.
Чего он добивался? К какой судьбе он стремился?
Это, конечно, недостижимый идеал. Делом его жизни стало движение в точку, где он «никогда не поколеблен удовольствием или болью, будет целеустремлен в действии, избавлен от нечестности или лицемерия и никогда не будет зависеть от действий или бездействия другого человека»[213]. Или, как он описывал в другом месте, «независимость и спокойствие перед игрой случая»[214].
Было бы неплохо, да?
В некотором смысле это и есть умеренность: самодостаточность. Цель. Ясность. Власть.
Есть только один способ достичь этого, и это не прозрение.
Говоря о своем покойном муже мистере Роджерсе, Джоанна Роджерс заметила: «Если вы выставите его святым, люди могут не узнать, как усердно он работал». Антонин и Марк Аврелий — это не запыленные притчи из прошлого. Это не двумерные фигуры, напечатанные на страницах учебников истории. Они были людьми. И они не были идеальными людьми. Но если бы они были совершенными, то не оставили бы нам надежды.
Мы любим их, потому что они пытались. Потому что в случае ошибки исправлялись, в победе были смиренны, работали и добивались результатов. Это прокладывает путь для нас. Как живой пример и наставления Антонина помогли сформировать Марка Аврелия, так и жизнь и уроки Антонина и Марка Аврелия могут сформировать нас.
Нам не нужно добавлять свои имена в список грустных историй и поучительных примеров, так часто сопутствующих описаниям успехов. Благодаря самодисциплине мы можем найти свое предназначение: доступ к более высокому плану сознания, бытия и совершенства.
Антонин нашел его, и путь, проложенный им, указал направление Марку. Пойдем ли мы по их стопам? Будем ли мы восхищаться этими героями? Или двинемся путем Неронов?
Вот вопрос, который мы должны задать себе сейчас.
Терпимость к другим. Строгость к себе
Терпимость к другим. Строгость к себе
Катон Младший[215] был суров, как его прадед. Он был равнодушен к богатству. Носил обычную одежду, ходил по Риму босиком и с непокрытой головой. В войсках он спал на земле со своими солдатами. Никогда не лгал. Никогда не относился к себе легкомысленно.
В Риме стали говорить:
Никто так не иллюстрировал невозможность следовать стандартам Катона, как его брат Сервилий Цепион. Он любил роскошь, благовония и круг общения, какого Катон никогда бы себе не позволил[216]. Катон был безропотен в умеренности и помнил, что это не зря называется
Хотя мы сами придерживаемся высочайших стандартов и надеемся, что наше хорошее поведение окажется заразительным, мы не можем ожидать, что все остальные будут такими же, как мы. Это несправедливо, да и невозможно.
Правило, сформулированное еще прадедом, помогало Катону любить и поддерживать брата, несмотря на разные подходы к жизни. «Я готов простить ошибку каждому, кроме самого себя», — говорил Катон Старший. Много поколений спустя Бенджамин Франклин сформулирует еще удачнее: «Ищи в других достоинства, в себе — пороки». Или, как сказал Марк Аврелий,
Единственный, к кому вы можете быть по-настоящему строги, — это вы сами. Потребуется вся сила самоконтроля, чтобы добиться этого, — не потому, что это сложно, а потому, что трудно позволять людям то, чего вы никогда не позволите себе. Разрешать им то, что — вы точно знаете — плохо для них же; позволять им расслабляться, когда они явно способны на большее.
Но вы должны так поступать, потому что вы не управляете их жизнью.
Вы сожжете себя, если не станете жить и позволять жить другим.
Отдавайте другим должное за их усилия. Входите в их положение. Прощайте. Забывайте. Помогайте им стать лучше, если они принимают помощь.
Не все готовились, как вы. Не у всех есть ваши знания. Не у всех сила воли или целеустремленность, как у вас. Не все подписались на такую жизнь!
Вот почему нужно быть терпимым и даже великодушным по отношению к людям. Все остальное несправедливо. А также непродуктивно.
В 1996 году New Jersey Nets обдумывал варианты с выбором на драфте[218] будущей суперзвезды Коби Брайанта[219]. Клубу потребовалось отправить его после тренировки на Западное побережье. В команде тогда проводили политику бережливости, и молодому игроку взяли билет в эконом-класс. Шесть часов полета через всю страну! И Коби этого не забыл. Псевдоэкономия стоила Nets шанса заполучить одного из величайших баскетболистов в истории[220].
Сам Коби всю карьеру противостоял этой проблеме в той или иной версии. Он был одним из самых требовательных и преданных своему делу игроков, когда-либо выходивших на баскетбольную площадку. Но ему было трудно принять, что не все игроки «могут быть Коби». В реальности же многие из них и
Ранее мы говорили о сохранении хладнокровия. Почти наверняка основная причина гнева успешных или талантливых людей заключается в том, что остальные не соответствуют их требованиям: почему они не понимают? Это же так просто! Почему не могут сделать то, что им показали?
Да потому что они — не мы!
Даже если бы они были нами, справедливо ли ожидать от них того, на что они никогда не подписывались?
Друзья Ганди ценили его доброту — он не осуждал чужой выбор или менее строгую жизнь[221]. «Думаешь, если ты такой уж святой, так на свете больше не будет ни пирогов, ни хмельного пива?» — спрашивает сэр Тоби в пьесе Шекспира «Двенадцатая ночь»[222]. Пускай развлекаются. Пускай себе живут и делают что хотят. Вам достаточно беспокойства о собственной судьбе. Не вам пытаться изменить других.