— Я все сделаю, Савва. — Губ касается стылое дыхание, у прощального поцелуя Лалы вкус тлена. — Рано или поздно… А ты будь проклят! Ты и твои музы!

Его последний выдох становится ее первым вдохом. Жизнь заканчивается так нелепо и так больно, но умирать уже не страшно. Что ему какое-то проклятье! Он проклят уже многие годы, с того самого дня, когда положил за пазуху мертвую розу мертвой Эрато… Или когда вдохнул частичку жизни в самую первую статую?..

— Я хотел сделать вас вечно счастливыми! Слышите, вы?!

Крик тонет в многоголосом шепоте:

— Будь проклят…

Музы как женщины, такие же коварные, такие же неблагодарные…

* * *

Марта сидела на ступеньке винтовой лестницы, сжимала виски руками и говорила-говорила…

Про яд в хрустальном флаконе. Про Нату, из рук которой Лала Георгиане приняла свою смерть. Про Савву, который даже после смерти не пожелал отпускать свою строптивую Мельпомену. Про Мельпомену, замурованную в колонну и призванную на веки вечные охранять покой каменных муз. Про муз, которые и не живые, и не мертвые. Про то, как сильно они ненавидели своего создателя. Про то, как у Мельпомены появилась возможность отомстить…

— Душно здесь… — Марта замолчала, сдернула с шеи шарф, огляделась, словно не совсем понимая, где находится. — Арсений, давай выйдем на воздух.

— Как скажешь. — Ему не было душно, наоборот, от услышанного по позвоночнику полз холод, но лучше и в самом деле подняться наверх, на смотровую площадку, подальше от муз, которые и не живые, и не мертвые.

Наверху дул ветер, и ветви старого клена с беспомощным отчаянием цеплялись за кованые прутья ограждения. Арсений вздохнул полной грудью пронзительно чистый воздух, перевел взгляд на съежившуюся у самых перил Марту. Здесь, высоко над землей, в призрачном свете луны, кутающаяся, точно в плащ, в полыхающую золотым и красным ауру, девушка казалась инопланетянкой. Марта молчала, а он не решался нарушить это молчание, ждал.