Смущенная жрица кивнула, и он положил перед ней кисть для письма, пододвинул ближе красивую глиняную чернильницу. Но едва девушка приступила к работе, как поднялся Рагнар:

– Я пойду. Надо поговорить с моими людьми.

Герика тут же подняла голову и, не дожидаясь, пока северянин скроется за дверью, окликнула:

– Вождь! Постой… – Рагнар нехотя остановился, даже не повернувшись к ней, но мелья все же надеялась, что в присутствии царя он перестанет упрямиться и ответит согласием. – Прошу, только выслушай, и тогда ты поймешь…

– Главное я уже слышал, – сухо ответил он. – Большего мне не надо.

И вышел, гулко захлопнув за собой дверь.

Искандер проводил его удивленным взглядом, но ничего не сказал, не желая влезать в чужие дела. Солан подошла, обняла подругу, приникла щекой к щеке. А Герика смотрела перед собой, и в ее глазах закипали слезы. Ей чудилось, что мир рассыпается на осколки, и она не знала, как ей удержать его.

А ты не умеешь прощать, Рагнар Кромхарт…

Что-то теплое капнуло ей на руку. Девушка вздрогнула и, испугавшись, что может испортить свиток, торопливо смахнула влагу с ресниц. Потом обмакнула в чернильницу кисть и принялась выводить букву за буквой, старательно, как учила ее наставница.

Чуть позже, вернувшись в свои покои, Герика поняла, что не вынесет одиночества, и тихо, как кошка, прокралась в комнату подруги. Та еще не спала.

– Можно я лягу с тобой? – попросила мелья, робко переминаясь на пороге.

Солан молча подвинулась, освобождая ей место. Герика устроилась рядом и, как ребенок, положила голову ей на плечо. Еле слышно вздохнула, когда рука царевны стала перебирать ее волосы.

– Я ему не нужна, – прошептала она, с трудом сдерживая подступавшие к горлу рыдания. – Он меня даже видеть не хочет…

– Это не так, – ободрила ее подруга. – Представь, что потеряла ненужную вещь: будешь ли ты чувствовать досаду, хмуриться, злиться? Конечно же, нет. Через день и забудешь. А если пропало что-то нужное, желанное и любимое?

– Я бы не злилась, – всхлипнула мелья. – Я бы грустила и плакала, как сейчас.

Солан улыбнулась в темноте:

– Мужчины не плачут, Герика. Они грустят по-другому и страдают иначе, чем мы. Превращают обиду в злость, а сильную боль – в ярость. Когда умерла моя мать, отец, всегда отличавшийся благоразумием, буквально впал в бешенство и приказал жестоко казнить всех дворцовых целителей. Лишь уговоры мудрых жрецов и просьбы повременить с наказанием спасли этим людям жизнь. Целители просидели под стражей луну или две… а потом царь поостыл, смирился с потерей и помиловал их. Твой северянин тоже смирится, просто дай ему время.