Наконец, Корделия привлекла его к себе, еще ближе. Откинулась назад, на деревянную столешницу, и он склонился над нею, одной рукой продолжая обнимать ее за шею. Ощутив вес его тела, она почувствовала себя так, словно вместо крови по жилам ее тек расплавленный металл. Теперь она поняла, почему поэты сравнивали любовь с всепожирающим пламенем. Пламя сжигало ее, ее тело, ее душу, и она желала лишь одного: чтобы это не кончалось, чтобы эти поцелуи, прикосновения длились вечно. Она хотела, чтобы пламя сожгло ее, как сжигает деревья лесной пожар.

И его лицо – она никогда не видела у него такого лица, таких глаз, в которых горело желание, никогда не видела таких огромных черных зрачков. Он застонал вслух, когда она прикоснулась к нему, провела ладонями по его груди, по его рукам с твердыми мышцами, обнимавшим ее. Она запустила пальцы в его спутанные волосы, он снова склонился над нею, поцеловал ее грудь над корсажем, и поцелуи его жгли, как огонь.

Дверь снова открылась. Джеймс застыл, затем выпрямился, отступил от стола и схватил свой фрак. Когда Корделия села, он протянул ей одежду.

Мэтью, стоявший на пороге, пристально смотрел на них. Корделия судорожным движением закуталась во фрак, хотя была полностью одета. Но ей необходимо было спрятаться от потрясенного взгляда Мэтью.

– Джеймс, – пробормотал он таким тоном, как будто не вполне верил собственным глазам. На лице его появилось странное напряженное выражение, когда взгляд его упал на сброшенные туфли Корделии, валявшиеся на полу.

– Мы спрятались здесь, и вдруг кто-то начал ломиться в дверь, – торопливо заговорила Корделия. – И вот Джеймс подумал, что если мы притворимся… ну, то есть, если кто-нибудь вошел бы, они бы решили, что…

– Понятно, – процедил Мэтью, глядя в упор на Джеймса. Корделия подумала, что Джеймс совершенно спокоен – слишком спокоен, как будто ничего не произошло. Лишь волосы его немного растрепались, и галстук развязался, но выражение его лица было самым обычным – безмятежным, слегка заинтересованным.

– Чарльз еще здесь? – спросил он.

Мэтью лениво прислонился к косяку. Он заговорил, медленно жестикулируя перед собой руками.

– Он ушел. Но сначала, естественно, сделал мне суровый выговор за то, что я прожигаю молодость в притоне разврата. Велел мне в следующий раз, по крайней мере, взять с собой Анну или тебя, чтобы вы присматривали за мной. – Он скорчил презрительную гримасу.

– Ну что ж, бывает… не повезло, старина, – промолвил Джеймс, обернулся к Корделии и протянул руку, чтобы помочь ей слезть со стола. Пламя, только что пылавшее в его золотых глазах, угасло; они были равнодушными, непроницаемыми. Она подала ему фрак, и он оделся. – Зачем он приходил?