— Прекрасно, — неприятно улыбнулся он, произнеся «е» в этом слове так, что оно звучало почти как «э». — Позвольте пересчитать.

— Лекарства у вас? — спросила я, не в силах избавиться от ощущения, что стала частью какой-то незаконной сделки, которые в кино обычно проходили где-то в самолетных ангарах и обязательно заканчивались либо перестрелкой с кучей трупов, либо вторжением полиции. Правда тесная пыльная гостиная Тадли, в которой сейчас горела всего одна настольная лампа, едва ли подходила на роль декораций для подобного масштабного действа. И если говорить про жанры кино, мы скорее попали в какой-то скверный восточно-европейский артхаус, который ставил своей целью не столько покорить зрителей изяществом и виртуозной многогранностью сценария, сколько задавить его тяжелой мрачной атмосферой тотальной безнадежности.

— Лекарства у меня, а вот у вас тут не хватает, — ответил доктор, закончив пересчет.

— Не может быть, — опешила я. — Пересчитайте еще раз.

— Я уже пересчитал дважды, милочка. Тут сорок шесть тысяч и не бумажкой больше. Вы ведь не держите меня за идиота? Я не помню никакого разговора о скидке или чем-то подобном. — Он выразительно двинул бровями, а я обратила растерянный взгляд на Медвежонка.

— Ория сказала, что сейчас у нее больше нет, — коротко ответил тот. — Есть еще немного на счету в банке, но так рано он не работает и… Может быть, мы сможем договориться? — Последнее он адресовал непосредственно Тадли.

— А что вы мне можете предложить, юноша? — непонимающе уточнил тот, однако от меня не укрылось, с каким интересом он окинул взглядом худенькую фигуру Медвежонка, особенно задержавшись на его пухлых, почти женственных губах. Вполне сформировавшая омега — так о нем говорили девочки в Доме. Он уже не был ребенком, но все еще был невероятно далек от того, чтобы называться взрослым.

— Лучшие пять минут из всех, что у вас были в жизни, — ничуть не смущаясь, меж тем ответил Медвежонок, и я с каким-то пробирающим до костей содроганием отметила, как изменился его голос, взгляд и манера себя держать. Буквально за долю секунды из доброго, милого, застенчивого и немного странного паренька он превратился в того, кем считали всех омег без исключения вне зависимости от пола и возраста. Я чувствовала запах его феромонов, нежных пушистых одуванчиков на зеленом лугу, но сейчас их аромат был пьянящим, густым, обволакивающим. То, что шестнадцатилетний парень мог источать столько чувственности, казалось пугающе неправильным, почти гротескным.

— Медвежонок… — прошептала я, осознавая необыкновенно ясно, что должна его остановить, пока все не зашло слишком далеко.